ГЛАВНАЯ 
СТРАНИЦА 

СОДЕРЖАНИЕ 
НОМЕРА

АРХИВ



№ 4(18) 1998

Архиепископ ВАРФОЛОМЕЙ (РЕМОВ)

ИЗ ДУХОВНОГО НАСЛЕДИЯ
(фрагмент)

Жизненный путь архиепископа Варфоломея

Многие бывают рабами произвольного послушания;
на посрамление же произвольно предают себя только те,
которые отрешились от честолюбия.
Цветословие пресвитера Илии, 234

     Путь архиепископа Варфоломея был предсказан ему еще в детстве. Посетивши дом его отца, протоиерея Феодора Ремова, праведный Иоанн Кронштадтский назвал маленького Николая “исповедником Церкви”[1]. Ранний религиозный опыт, связанный с исцелением четырехлетнего Коли от крупа после молитвы перед Иверской иконой Божией Матери, обусловил интенсивность его духовной жизни и работы над собой. Все это со временем органично привело Николая Ремова к монашеству[2].
     В 1911 г. студент Московской Духовной академии Николай Федорович Ремов был пострижен в Зосимовой пустыни епископом Феодором (Поздеевским) с именем апостола Варфоломея. В последние предреволюционные десятилетия многие прилеплялись к носителям благодати старчества; это было заметным явлением. Так было в Казани, где духовный климат города и Академии определял старец Седмиезерной пустыни схиархимандрит Гавриил; так было и в московских школах, учащиеся которых окормлялись в расположенной недалеко от Сергиева Посада Зосимовой пустыни. Те, кто был призван составить интеллектуальные и административные силы Церкви, промыслительно воссоединялись со старцами, которые платили им отеческой любовью. Новопостриженный Варфоломей был духовным сыном старца Зосимовой пустыни схиигумена Германа.
     Рукоположенный в 1912 г. в иеромонаха отец Варфоломей занимает в Академии различные административные посты. Он налаживает в Покровском храме уставное богослужение, которое производило глубокое впечатление на современников; в этом наверняка сказался опыт богослужения в Зосимовой пустыни. В эти годы отец Варфоломей был близок с владыкой Феодором (Поздеевским), занимавшим пост ректора Академии, и с будущим архиепископом Иларионом (Троицким). Октябрьский переворот застает его на посту инспектора Академии. В 1919 г. по поводу предстоявшего вскрытия мощей преподобного Сергия отец Варфоломей произносит проповедь, которая стала поводом для его первого ареста в 1920 г. Крайне истощенный физически, он был освобожден в начале 1921 г. 
     10 августа 1921 г. архимандрит Варфоломей был рукоположен во епископа Сергиевского, викария Московской епархии. Хиротонию возглавлял святитель Тихон. Примерно с 1922 г. епископ Варфоломей становится настоятелем московского Высоко-Петровского монастыря, где осенью 1923 г. он принимает часть братии закрытой в начале года Зосимовой пустыни, вводит уставное богослужение по образцу зосимовского, учреждает старчество. В монастыре нелегально действует церковное учебное заведение, продолжавшее традиции переставшей существовать МДА и дававшее православным священнослужителям высшее богословское образование[3]. Вероятно, с момента своего поставления во епископы владыка начинает выполнять различные поручения Святейшего Патриарха, а позднее и местоблюстителя священномученика Петра и его заместителя митрополита Сергия. Мы знаем, что по поручению святителя Тихона епископ Варфоломей участвует во внешних контактах Русской Церкви. Кроме того, ему даются поручения, суть которых можно обозначить как осуществление контактов с советской властью. 
     Укрепление положения советской власти и ужесточение гонений в 1920-х гг., закончившееся почти полным уничтожением церковной организации к 1935–1938 гг., естественно вели к изменению тактики сопротивления Церкви. Резкие выступления Собора и Патриарха первых послереволюционных лет уступали место гибкой политике, предполагавшей попытки вести нелегкий диалог с властью путем чередующихся требований и уступок. При святителях Тихоне и Петре ближайшими целями были легализация патриаршей Церкви и борьба с обновленческим расколом. Решение первой задачи было жизненно важно для Церкви, поскольку без государственной регистрации, которую имели раскольники, она оставалась юридически незаконным объединением и ради защиты прав своих членов не могла апеллировать даже к “революционной законности”[4]. В конечном счете целью этой политики было сохранить физическое существование Русской Церкви, но ее основанием был не только реализм иерархов; отношение к власти, предполагавшее возможность диалога с ней, следовало из того понимания природы духовной жизни и Церкви, которое воспитывало старчество. 
     Человек, ради пребывания с Богом отдавший старцу все, вплоть до самого себя (Мф 16:24), начинает воспринимать Церковь в эсхатологической перспективе как Царство не от мира сего. Все формы этого мира становятся для него равны перед лицом Христова Царства. Свобода, обретенная благодаря послушанию, позволяет ему с достоинством “беседовать с царями” и молиться за них, молиться за любую власть, даже в условиях жесточайших гонений с ее стороны[5]. На эту-то свободу Церкви и указывал зосимовский старец Алексий, когда в 1927 г. благословил своих чад поддержать митрополита Сергия и молиться за безбожную власть. “Только благодать молитвы может разрушить ту стену вражды и ненависти, которая встала между Церковью и советской властью. Молитесь, — может быть, благодать молитвы пробьет эту стену”, — сказал старец[6]. Слова старца Алексия как завет были восприняты его чадами и рассеянными по стране после закрытия пустыни зосимовскими иноками. Одним из первых практических деятелей, призванных провести в жизнь принцип зосимовского старца, был владыка Варфоломей. Для него было органично принять на себя этот труд и понести его даже до смерти. 
     Усилия по легализации Церкви предполагали многочисленные контакты с властями, которые с 1921 г. сосредотачивались исключительно в руках ГПУ[7]. При таких контактах владыке приходилось испытывать огромное давление и подвергать опасности свою жизнь и репутацию. В том, с какой самоотверженностью и с каким постоянством владыка нес этот труд[8], сказалась пройденная им школа старчества, требующая от послушника исполнения порученного ему даже в том случае, если это сопряжено с опасностью для жизни. Контакты с властями не были тайными; согласно воспоминаниям, об их наличии было известно кругу лиц, явно превышавшему число ближайших духовных чад владыки. Это говорит о том, что они были предприняты епископом Варфоломеем не самочинно, но с ведома и по благословению церковной власти. 
     Как мы уже говорили, владыка, владевший иностранными языками, был привлечен к работе с иностранцами еще святителем Тихоном. По воспоминаниям, он по поручению Святейшего в начале 1920-х гг. встречался с католической делегацией, вероятно, — с Папской миссией, прибывшей в Россию в 1922 г. Напомним, именно 1922 г. запечатлелся в памяти церковного народа как “расстрельный”: год начала кампании по изъятию церковных ценностей, год расстрела демонстрации в Шуе и священномученика Вениамина, год беспрецендентных гонений на Церковь. Встречи с западными христианами, несмотря на все возраставшую опасность[9], должны были повторяться и позднее: восточные патриархи с 1924 г. поддерживали обновленцев. В октябре 1925 г. по поручению священномученика Петра епископ Варфоломей, который пользовался “особым доверием митрополита”, встречается с отцом Мишелем д’Эрбиньи, президентом папской комиссии “Pro Russia”. Их беседа, содержание которой подробно зафиксировано в записках д’Эрбиньи, касалась положения Церкви в России и отношения Патриаршего местоблюстителя к карловацким иерархам. Владыкой была высказана настоятельная просьба опубликовать мнение священноначалия Русской Церкви на Западе[10]
     Во второй половине 1920-х гг., когда гонения были “сравнимы с кровавыми событиями 1922-го, а по масштабам далеко превзошли их”[11], попытки передать за границу подлинную информацию о масштабах гонений в России и тем самым заставить советскую власть идти хоть на какие-то уступки[12], должны были повторяться. Но теперь они по необходимости становились нелегальными, поскольку любой контакт с иностранцами мог послужить поводом для обвинения в шпионаже. Кстати, именно обвинение в “укрывательстве шпиона” было предъявлено владыке во время очередного ареста 1928 г.[13]. При этом целесообразно было установить контакт именно с представителями католической церкви, поскольку Ватикан обладал огромным политическим весом, и его выступления в защиту гонимой Церкви могли иметь наибольший эффект[14]. Однако как раз в этот период папский престол, пользуясь уничтожением православного епископата и многочисленными расколами, пытается подчинить Русскую Церковь путем распространения унии. Исполнение возложеных на него обязанностей было сопряжено для епископа Варфоломея с двойной опасностью: со стороны советских карательных органов и со стороны Ватикана. Несмотря на это, как раз тогда, когда положение Русской Церкви становится все более отчаянным, владыка начинает общение с католическим епископом Пием Неве, Апостолическим администратором в Москве, что еще раз свидетельствует о том, с какой непреклонностью он нес свое послушание. Неве, священник французского посольства и французский гражданин, был, видимо, единственным, кто в тот момент мог передать на Запад информацию о гонениях. 
     Подлинное содержание контактов между двумя епископами неизвестно. В судьбе владыки Варфоломея они сыграли, видимо, роковую роль, послужив поводом для его последнего ареста 21 февраля 1935 г. Почти через полгода, 10 июля, владыка был расстрелян в Бутырской тюрьме. В документах дела 1935 г., как в кривом зеркале, отразились его встречи с епископом Неве. Хотя содержание этих материалов заставляет нас относиться к ним с большой осторожностью, отметим все же, как следственные документы фиксируют результаты контактов архиепископа Варфоломея с епископом Пием Неве. По мнению исследователя, опубликовавшего эти документы, владыка “получил возможность материально помогать арестованным и высланным иерархам, через него <Неве> ставить Запад в известность о продолжающихся в России преследованиях духовенства и верующих”, а именно: “передавал неоднократно НЕВЕ письма ссыльных церковников <...> Эти письма пересылались НЕВЕ в Ватикан как доказательство гонений”[15]. Мы не располагаем документами, подтверждающими эти сведения, однако известно, что в 1920-х гг. Высоко-Петровский монастырь был местом, где останавливались и иногда подолгу задерживались многие архиереи, священники, монашествующие, следовавшие в ссылку или возвращавшиеся к месту своего служения. Прихожане помнят святителей Луку (Войно-Ясенецкого), Серафима (Чичагова), епископов Мануила (Лемешевского), Феофана (Тулякова) и др.[16]. Владыка, как и местоблюститель священномученик Петр, к которому он был близок, помогал сосланным и заключенным. 
     Материалы упомянутого дела в последние годы послужили поводом для появления ряда публикаций, в которых о владыке говорилось как о тайном католике[17]. Основанием для такого заявления служит показание самого архиепископа Варфоломея, данное в ходе следствия 1935 г. Приверженцы этой версии приводят это показание как неоспоримое свидетельство своей правоты, как бы не замечая других показаний обвиняемого, например, о “террористических намерениях в отношении руководителей советского правительства”[18]. Элементарные требования источниковедческой критики требуют от нас сделать выбор: либо признать, что архиепископ Варфоломей был католиком и террористом, как это следует из логики следственных документов, либо подвергнуть сомнению oба эти утверждения. Дело, где содержатся эти показания, было “расстрельным”. В таких случаях судьба арестованного часто была предрешена заранее, а “принудительное авторство”[19] этих показаний было обычным явлением. Кроме того, следствие старательно держалось версии об “измене Родине и шпионской деятельности в пользу Ватикана”[20], подгоняя под нее, например, просочившиеся в органы сведения о совершавшихся владыкой тайных постригах (так в деле появляется “католическая группа” Петровского монастыря). Вероятно, эта версия была особенно привлекательна для следствия. Относиться к материалам следствия как к историческому источнику необходимо с известной сдержанностью, во всяком случае, они не должны быть единственным основанием для такого категоричного заключения. 
     Кроме дела 1935 г., единственным источником, опубликованным на сегодняшний день и якобы подкрепляющим версию о католичестве владыки, является книга католического священника Антуана Венгера[21]. В ней, например, повествуется о планах Мишеля д’Эрбиньи, ставшего к тому времени епископом и возглавившего “восточную” политику Ватикана, организовать тайное избрание Патриарха, который затем “пошел бы на заключение унии со Святым Престолом”. В качестве подходящего кандидата “всесильный римский иезуит” называет епископа Варфоломея[22]. Однако д’Эрбиньи, отзываясь о русском архипастыре даже с некоторым раздражением, приводит в своей книге такие слова владыки: 
     — О, папа! Соединение запада с востоком только мечта. Если, конечно, он покается, чтобы быть принятым в лоно Церкви, если он попросит восточных патриархов... 
     Реплика епископа Варфоломея была прервана резкой отповедью. Прощание их также не отличалось той теплотой, на которую рассчитывал д’Эрбиньи[23]. Если за несколько лет, прошедших с момента их встречи, д’Эрбиньи и мог изменить свое мнение, то утверждать, что убеждения владыки, высказанные в 1925 г., претерпели сколько-нибудь заметное изменение, у нас нет никаких оснований[24]: свидетельства современников говорят об обратном. Сведения же, приводимые Венгером, сами нуждаются в проверке. Малоубедительной представляется и интерпретация мотивов, которые могли побудить епископа Варфоломея перейти под юрисдикцию Ватикана. Главным мотивом называют его сомнения в правильности политики митрополита Сергия, что не подтверждается никакими документами и является домыслом, противоречащим воспоминаниям современников[25]
     На материалах “расстрельного” дела основано и утверждение о существовании внутри общины Высоко-Петровского монастыря тайного католического “отделения”, то есть группы тайных монахинь, под руководством владыки перешедших в католичество. Из опубликованных фрагментов явствует, что по крайней мере шестеро из 22 арестованных по групповому делу “нелегального Петровского монастыря” были “членами католической группы”[26]. Но дело в том, что двое из шестерых, названных католиками (кем были остальные 16 арестованных, умалчивается; очевидно — православными), по сведениям публикатора следственных документов, являлись духовными детьми епископа Неве и не входили в общину Петровского монастыря, двое может быть и были католиками, но к общине, равно как и к приходу, также не имели никакого отношения, и лишь другие двое, Елена Николаевна Рожина и Нина Александровна Кенарская, действительно были духовными детьми и тайными постриженницами владыки. Согласно воспоминаниям одного из членов петровской общины, с 1934 г. они жили в одном доме со своим аввой и выполняли его поручения, в частности, доставляли, в том числе и Неве, некие документы (надо полагать, материалы о гонениях). Незадолго до арестов в феврале 1935 г. Елена Николаевна допустила серьезную оплошность: потеряла доверенные ей документы (или они были украдены). Духовных сестер арестовали в один день с владыкой, приговорили к пяти годам лагерей, но, вопреки утверждению, имеющемуся в указанной книге, дальнейшая судьба по крайней мере одной из них, Е. Н. Рожиной, очень хорошо известна. Она освободилась примерно в 1940 г. и вплоть до своей смерти была псаломщицей в приходской церкви города Ряжска, разумеется, православной. Версия о “католической группе” целенаправлено разрабатывалась органами, чтобы раздуть масштабы “шпионской деятельности” владыки Варфоломея и таким образом “неопровержимо” доказать его “измену Родине”. 
     Чем же вызвано появление натянутой и малоубедительной концепции о переходе архиепископа Варфоломея в католичество? Нетрудно предположить, что это связано с новым ростом активности Ватикана в России. Отвергнув путь диалога, папский престол создает на ее территории параллельные церковные структуры[27]. Для духовного обоснования своей экспансии ему может понадобиться и наличие сонма католических святых (желательно не иностранцев), подвизавшихся на территории России. Неважно, что в число католиков попадут православные, главное, чтобы эта канонизация производила впечатление массовости. То, что “церковь-сестра” воспользовалась для этого документами, вышедшими из недр НКВД, ценность которых сомнительна, зато ложь и клевета в них как будто нарочно были законсервированы для будущих любопытных, остается на христианской совести ее членов. 
     Выше мы видели, сколь скудны имеющиеся документы. Часть из них как будто подтверждает прокатолическую версию. Им противостоят свидетельства, которые для внешнего взгляда могут представляться гораздо менее авторитетными. Это как опубликованные, так и еще не напечатанные, как правило сделанные в последние годы, признания людей — разных возрастов, принадлежащих разным духовным школам, — основанные на молитвенном общении с владыкой, в том числе посмертном. Эти свидетельства поразительно единодушны в высокой оценке духовного облика архиепископа Варфоломея. Знакомство с ними и позволяет нам усомниться в том, что документы первой группы отражают историческую правду. В том, что человек, расстрелянный за самоотверженное несение возложенного на него послушания, был обвинен в отступничестве, можно видеть нечто большее, чем горькое недоразумение. Враг, побежденный его подвигом, пытается посмеяться над ним после смерти и клеветой опорочить его образ, который мог бы вдохновить современного человека[28]
     Для общины Высоко-Петровского монастыря его настоятель был ангелом-хранителем, заботливо оберегавшим старческий подвиг зосимовских отцов. Его собственную небольшую духовную семью в основном составляли девушки и женщины из московских интеллигентных семей, были и представительницы аристократии. Многих из них владыка благословил на тайный постриг. Некоторые его чада несли открытое служение Церкви. Один из них, иеромонах Герман (Полянский), расстрелянный в лагере под Мариинском, узнав в заключении о смерти своего аввы, составил по случаю его кончины два канона. Пастырство владыки Варфоломея находилось в русле традиции зосимовского старчества. Откровение помыслов, устное и письменное, церковная молитва — вот воспитательные приемы этой традиции. Как показывает его наследие, епископ Варфоломей, послушник и старец, постоянно осмыслял опыт старчества, тот путь спасения, которым шел сам и по которому предлагал идти своей пастве. К этой теме он обращался в своих проповедях и в письменных поучениях[29]. Одна из таких проповедей, “Слово в 4-ю годовщину по кончине старца схиигумена Германа”, была произнесена по окончании Божественной Литургии 17 января 1927 г., в день преставления отца Германа[30], горячо почитаемого в Петровском монастыре[31]. Этим поводом владыка воспользовался, чтобы еще раз высказать свои мысли о природе старчества и об основах послушания. Судя по содержанию “Слова”, эти мысли были созвучны представлениям о старчестве других воспитанников Зосимовой пустыни. Упомянутые владыкой подвижники почитались всеми петровскими отцами; аскетические писания, названные им, в частности, старца Зосимы Верховского, были настольной книгой большинства постриженников зосимовцев; один из центральных образов этой проповеди, восходящий к словам Апостола[32] и речению преподобного Серафима, согласно которому старец воспринимается скорее как мать, широко использовался петровскими отцами[33]. Тот факт, что списки этой проповеди делались и хранились не только духовными чадами владыки, но и чадами других старцев, показывает, что архиепископ Варфоломей был носителем и выразителем старческой традиции, общей для всех зосимовцев.

А. Л. Беглов

<В журнале далее опубликована проповедь в день кончины преп. Германа Зосимовского.>


[1]Приводим уточненный вариант этого предания. Ср. предисловие к публикации автобиографии и писем владыки Варфоломея (Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10). — С. 361).

[2]См. Архиепископ Варфоломей (Ремов). Автобиография // Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10). — С. 363–369.

[3]Протоиерей Владислав Цыпин. История Русской Церкви. 1917–1997. М., 1997. — С. 615–616.

[4]Там же. — С. 136.

[5]Ср. “Соловецкое послание” (1926): “Церковь не касается политической организации власти, ибо лояльна в отношении правительств всех стран, в границах которых имеет своих членов. Она уживается со всеми формами государственного устройства, от восточной деспотии старой Турции до республики Североамериканских штатов <...> внутренне чуждая правительству в древнеримской империи или в недавной Турции, она <...> оставалась лояльной в гражданском отношении”. — Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917–1943. М., 1994. — С. 500–501, 502.

[6]Протоиерей Илья Четверухин, Евгения Четверухина. Иеросхимонах Алексий, старец-затворник Смоленской Зосимовой пустыни. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1995. — С. 174.

[7]Кривова Н. А. Власть и Церковь в 1922–1925 гг. Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М., 1997. — С. 83.

[8]По воспоминаниям известно, что владыка пытался обойти карательные органы и установить контакт непосредственно с представителями партийного и советского руководства, в частности с А. С. Енукидзе.

[9]Ср. “Но очень неудобно подходить в настоящее время к иерархам тихоновской церкви. По причинам, которые очень легко понять и оправдать, они опасаются полиции, журналистов и иностранцев, которые могли бы их скомпрометировать. Даже адреса их держатся более или менее в секрете”. — О<тец> М<ишель> Д’Эрбиньи, S. J. Церковная жизнь в Москве / Авторизированный перевод с французского с предисловием И. Ф. Наживина. Париж, 1926. — С. 29.

[10]Там же. — С. 36–39, 41. Ср. Протоиерей Владислав Цыпин. История... — С. 134–135. Записки Д’Эрбиньи — замечательный источник для уяснения положения Церкви в год смерти святителя Тихона.

[11]Протоиерей Владислав Цыпин. История... — С. 187.

[12]Кривова Н. А. Власть и Церковь... — С. 181–182.

[13]Позже владыка так отвечал на вопрос духовной дочери о возможном аресте: “Радость моя! Я к этому грядущему судилищу отношусь как<->то спокойно. Нужно, конечно, как Христос на суде у первосвященника и Апостолы (о чем <повествуется> в книге Деяний) отрицать неправильный ход дела и возражать. Больно и мне будет, если тебе придется идти, но я посмотрел бы на это не как на справедливость, а как на Промысл Божий, проводящий тебя всяким воспитанием. Тем более, что мой собственный т<юремный> опыт отнял у меня здоровье, но дал мне столько и такой радости, какой я никогда не испытал (и иначе не испытал бы) и дал послужить стольким душам, и так, как никогда не послужил бы” (копия ответа, сделанная духовными детьми епископа Варфоломея, хранится в личном архиве А. Л. Беглова).

[14]Ср. “Судебный процесс, которым не раз ему угрожали, не имел места ни разу, главным образом благодаря заступничеству папы, скромному, но действительному”. — О. М. Д’Эрбиньи. Церковная жизнь... — С. 26. Владыка Варфоломей и другие “тихоновские” епископы в 1925 г. были склонны приписывать появление “ультиматума Керзона”, заставившего большевиков ослабить нажим на Церковь, скорее заступничеству англикан (ср. Там же. — С. 38).

[15]Осипова И. И. “В язвах своих сокрой меня...”. Гонения на Католическую Церковь в СССР. По материалам следственных дел. М., 1996. — С. 38–39.

[16]Монахиня Игнатия (Петровская). Высоко-Петровский монастырь в 20–30 годы // Альфа и Омега. 1996. № 1(8). — С. 129–130; 130, прим. 1.

[17]Первой из них была статья Алексея Юдина “«Я готов на любые жертвы...» Расстрельное дело архиепископа Варфоломея (Ремова)” (Истина и жизнь. № 2, февраль 1996), к которой в части фактологии восходит выступление диакона Андрея Кураева в журнале “Москва” (№ 8, август 1996), перепечатанное в книге “Современное обновленчество — протестантизм «восточного обряда»” (М., 1996. — С. 221–226). Подробный разбор статьи А. Юдина см. в редакционном предисловии к автобиографии и письмам владыки: Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10). — С. 353–360. Точка зрения А. Юдина отстаивается в цитированной выше книге И. ИОсиповой.

[18]сипова И. И. “В язвах своих сокрой меня...”. — С. 40. Относительно этого утверждения автор книги замечает, что оно осталось “совершенно недоказанным пунктом обвинения”. Получается, другие его пункты, не приводя никаких аргументов, автор считает доказанными. Может быть, для автора, как и для следователей, “признание” — “царица доказательств”? На неудовлетворительность оформления источниковедческих ссылок на документы из архива ФСБ в статье А. Юдина (отсутствие архивных шифров, данных о дате и продолжительности допросов) уже было указано (От редакции // Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10). — С. 354, 359). К сожалению, сделанные замечания в полной мере относятся и к книге “В язвах своих сокрой меня...”.

[19]Удачное выражение академика Н. Н. Покровского. Цит. по Кривова Н. А. Власть и Церковь... — С. 188.

[20]Осипова И. И. “В язвах своих сокрой меня...”. — С. 38.

[21]Antoine Wenger. Rome et Moscou. 1900–1950. P., 1987. В отношении его авторитетности как историка даже А. Юдин весьма осторожен. По его мнению, Венгер “несколько романтически оценивает многие обстоятельства тогдашней церковной ситуации в России”. — Юдин А. “Я готов на любые жертвы...”. — С. 34. Ср. От редакции // Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10). — С. 355.

[22]Цит. по: Юдин А. “Я готов на любые жертвы...”. — С. 34–35.

[23]О. М. Д’Эрбиньи. Церковная жизнь... — С. 38–39.

[24]Ср. характеристику собратий архипастыря, отраженную в следственных документах: “Иеромонах Герман, правая рука Варфоломея, резко отрицательно настроен к католичеству. Архимандрит Агафон, заместитель Варфоломея, крайний антикатолик. Игумен Митрофан, очень терпим к католичеству. Архимандрит Никита, антикатолик”. — Юдин А. “Я готов на любые жертвы...”. — С. 38.

[25]Монахиня Игнатия (Петровская). Высоко-Петровский монастырь... — С. 119.

[26]Осипова И. И. “В язвах своих сокрой меня...”. — С. 159, 174, 194, 203, 209, 213. По материалам А. Юдина, по делу “нелегального Петровского монастыря” как член его “католической группы” был арестован и архиепископ Самарский Петр (Руднев), управляющий делами Священного Синода; при этом подозрений о его переходе в католичество не возникает. См. Юдин А. “Я готов на любые жертвы...”. — С. 38.

[27]Иеромонах Иларион (Алфеев). Пути выхода из кризиса. Русская Православная и Римско-Католическая Церкви: проблемы и перспективы взаимоотношений // НГ-религии. № 1 (13), январь 1998. — С. 7 (15).

[28]В столь печальной посмертной судьбе владыка не одинок. Осенью 1997 г. в Афинах был зверски запытан насмерть хранитель чудотворного мироточивого образа Божией Матери Иверской, врученного ему в 1982 г. на Афоне, Хосе (Иосиф) Муньос-Кортес. Замученный брат Иосиф, много лет смиренно и мужественно несший свое нелегкое послушание, после смерти был во всеуслышание обвинен в мужеложестве. См. Юрий Милославский. Смерть брата Иосифа // НГ-религии. № 1 (13), январь 1998. — С. 3 (11).

[29]См. Из переписки владыки Варфоломея // Альфа и Омега. 1996. № 2/3 (9/10).— С. 375–376 и др. Тексты, названные в этой публикации письмами, на самом деле являются замечаниями старца на записках с откровением помыслов, переписанными его чадами (в архиве автора хранится несколько таких записок с ответами владыки Варфоломея).

[30]О схиигумене Германе см. главу “Зосимова пустынь и старчество” из публикации монахини Игнатии в этом номере журнала.

[31]“Слово в 4-ю годовщину” — единственная целиком дошедшая до нас проповедь архиепископа Варфоломея. Известны два ее списка. А. Авторизованная вторая или третья точная копия машинописного оригинала, выполненная с помощью синей копировальной бумаги на листе 346´216 мм с двух сторон. Находится в собрании О. А. Кавелиной, которой мы глубоко признательны за предоставленную возможность воспользоваться этим списком при подготовке публикации. В левом верхнем углу на первой странице и под текстом проповеди на второй странице находятся трудно читаемые монограммы, сделанные рукой владыки пером, фиолетовыми чернилами: † Е<пископ> В<арфоломей>. В текст пером, теми же чернилами внесены мелкие исправления. Б. Машинопись на трех листах 288´205 мм, сложенных пополам и сшитых в тетрадь, с двух сторон получившегося листа. Копия из собрания Л. А. Воронец, сейчас (как и публикуемые фотографии) хранится в личном архиве А. Л. Беглова. Этот список имеет ряд разночтений с текстом А, который мог быть его протографом, и отражает традицию восприятия проповеди владыки среди его прихожан. Оба списка скорее всего были сделаны вскоре после произнесения проповеди и с большой вероятностью могут быть датированы 1927 г. “Слово” печатается впервые по тексту А. Значимые разночтения списка Б приведены в примечаниях. В тексте (но не в названии) сохранены все особенности графики и орфографии оригинала. Явные опечатки исправлены. Цитаты, обе неточные, оставлены без исправлений. Реконструкции публикатора помещены в угловые скобки. Знаком “//” отмечен конец страницы.

[32]“Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!” (Гал 4:19).

[33]См., например, Схиархимандрит Игнатий (Лебедев). Письма из заключения старца Зосимовой пустыни и Высоко-Петровского монастыря // Альфа и Омега. 1997. № 1(12). — С. 108, 109, 113, 115, 119, 120, 123, 126.

 

© Текст, примечания, публикация фотографий. А. Л. Беглов, 1998

 


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА    

СОДЕРЖАНИЕ НОМЕРА 

АРХИВ