ГЛАВНАЯ 
СТРАНИЦА 

СОДЕРЖАНИЕ 
НОМЕРА

АРХИВ



№ 1(12) 1999

А. ДВОРКИН

ИЗ ИСТОРИИ ВСЕЛЕНСКИХ СОБОРОВ
(МАТЕРИАЛЫ К УЧЕБНОМУ КУРСУ “ИСТОРИЯ ЦЕРКВИ”)

Начало №№ 1(8), 2/3 (9/10), 4(11), 2(13), 3(14), 1(15), 3(17).

ЭПОХА ИМПЕРАТОРА ЮСТИНИАНА И V ВСЕЛЕНСКИЙ СОБОР

1.

     В 518 г. на трон взошел начальник дворцовой стражи Юстин I (518–527). Он происходил из бедной крестьянской семьи, но благодаря своим способностям (он стал весьма дельным генералом) сделал фантастическую карьеру. До конца дней своих он так и не научился грамоте и подписывался через прорезь в золотой табличке. Сам по себе императором он был никаким, но у него было два очень больших достоинства: его православие и его племянник. На самом деле Империей управлял племянник Юстина Юстиниан (Флавий Петр Савватий Юстиниан), получивший благодаря своему дяде великолепное образование. Родом Юстиниан был из небольшого городка близ Скопье. По происхождению он был славянином, но романизированным, так как его родным языком был латинский. Образование он получил в Константинополе и поэтому, естественно, в совершенстве владел греческим. Когда его дядя взошел на престол, Юстиниану было 36 лет. 1-го апреля 527 г. Юстин сделал Юстиниана императором-соправителем, а после его смерти, в том же году, началось долгое единоличное правление Юстиниана I (527–565). Сразу же по пришествии к власти Юстин начал вести прохалкидонскую политику. Юстиниан продолжил эту политику, еще более радикально вводя религиозное единообразие по всей Империи.
     Юстиниан стал, наверное, самым знаменитым византийским императором, но, несомненно, и самым противоречиво оцениваемым. Его придворный историк Прокопий оставил нам две истории правления императора. Одна — парадная: “История войн Юстиниана” и “Трактат о постройках Юстиниана”, наполненная безмерными восхвалениями, другая, так называемая “Тайная история”, где собраны все сплетни и грязь об императоре и его жене. Наверное, как и всегда, истина находится посередине. Кем же был Юстиниан, еще при жизни бывший творцом истории и через свой свод законов продолжающий оказывать влияние на сегодняшний мир?
     Он был эмоциональным человеком, необычайно трудолюбивым (трудоголиком; в придворных кругах говорили “император никогда не спит”), вникавшим в мельчайшие детали правления. Он почти никогда не покидал своего дворца и никогда не выезжал из Константинополя. При всей роскоши своего двора он вел весьма аскетическую жизнь. Страстью его было богословие. Он был хитрейшим политиком и неутомимейшим администратором. Он невероятно хорошо умел подбирать людей: не случайно, что на него работали величайшие полководцы, лучшие юристы, талантливейшие архитекторы, ученейший историк и самый ненавидимый (весьма заслуженно) сборщик податей во всей Империи.
     Юстиниан всю жизнь служил великой идее Римской Империи и принес ей в жертву все, что имел и даже то, чего не имел. Империя заплатила дорогую цену за воплощение в жизнь идей императора. К концу его царствия ресурсы были истощены, так что, при всех блестящих успехах, в конце концов крах был неизбежен.
     В отношениях с людьми он часто был подозрителен, поддавался минутным настроениям и зависти. В некотором роде можно сказать, что у него был женский характер. Его лучшим помощником была его жена красавица Феодора, у которой как раз был вполне мужской характер. Ее биография была весьма экзотична: дочь циркача, в юности своей она жила проституцией. Прокопий в своей “Тайной истории” приводит множество самых неприглядных деталей той ее жизни, с упоением рисуя распущенность и разнузданность будущей императрицы. Но, как бы там ни было, в какой-то момент она уехала в Египет, там обратилась к Богу и полностью переменила всю свою жизнь. В Константинополь она вернулась уже совсем другим человеком. Там ее встретил Юстиниан и влюбился в нее до такой степени, что смог уговорить своего дядю позволить ему жениться на бывшей циркачке. Феодору отличали железная твердость характера, ясный и трезвый ум и непоколебимая настойчивость в достижении своих целей.
     Многие историки считают Феодору тайной монофизиткой. Все любят рассказывать историю про то, как после смерти Феодоры (548 г.) Юстиниан случайно забрел на женскую половину дворца и обнаружил, что там скрывается монофизитский патриарх александрийский Феодосий, о чем он якобы ничего не знал. На самом деле такая картина неверна. Феодора с Юстинианом были очень дружной и слаженной парой и всегда действовали сообща: тут налицо была продуманная политика кнута и пряника. Православные считали ее ведьмой, а монофизиты его — тираном. В результате они могли оказывать влияние на обе стороны.

2.

     Основным принципом мировоззрения Юстиниана было единство: единство Империи, единство Церкви и вообще всеобщее единство. Прежде всего это выражалось в римском универсализме, который и был причиной и основным движущим мотивом отвоевания Юстинианом Запада у варваров. Юстиниан был зачарован великим прошлым Рима и не мог удовлетвориться номинальным признанием варварскими правителями первенства Константинополя. Он писал: “Мы надеемся, что Бог вернет нам страны, которыми владели древние римляне вплоть до двух океанов”.
     Концепция религиозного плюрализма также была совершенно чуждой для Юстиниана (впрочем, как и для любого человека его времени). Для него Империя была единой богоустановленной административной структурой. Она возглавлялась императором и воспринимала раз и навсегда определенную вселенскими соборами единую истину единого Православия. Хотя Юстиниан сам был весьма компетентным богословом, он никогда не ставил под вопрос принцип, согласно которому основы вероопределения должны исходить от епископов. Однако на деле выходило, что он должен был выбирать между этими определениями, публикуя свои интерпретации (точно так же, как Зенон опубликовал “Энотикон”[2]), которые, по его мнению, должны отражать подлинное мнение Церкви и помогать обеспечивать добрый порядок в Империи.
     Для Юстиниана вопрос не состоял, как для нас, в определении отношений “между Церковью и государством” как между двумя различными социальными структурами. Для него и то и другое совпадало в смысле географического распространения, общих целей и членства. Божия воля была в объединении всей экумены (населенной земли) под ее Творцом и Спасителем. Реализация этой цели была доверена христианскому римскому императору, который, таким образом, исполнял на земле служение Самого Христа. Церковь должна была являть в таинствах истинное содержание христианской веры. Следовательно, народ Божий должен был быть ведом двумя различными иерархиями: одной, несущей ответственность за внешний порядок, безопасность, благосостояние и управление, и другой — ведущей народ Божий в сакраментальное предвкушение Царства Божия. Следовательно, эти две задачи были хотя и различными, но нераздельными. Их сферы на практике постоянно пересекались. Епископы совершали Евхаристию и учили вере, но лишь император мог обеспечить их всем необходимым для собрания вместе, в обстановке законности и порядка, чтобы их служение было наиболее эффективным и принятые решения могли достичь всех.
     Самый знаменитый текст Юстиниана по этому поводу — знаменитая 6-я новелла (то есть новый закон, добавленный к кодексу), адресованная в 535 г. к патриарху Константинопольскому Епифанию. Новелла представляла собой целый свод канонического права, содержащий предписания по таким вопросам, как брачное состояние духовенства, церковная собственность, места проживания епископов, препятствия к рукоположению, юридический статус духовенства, духовное образование и т. д. Канонические правила Юстиниана задали образец на весь средневековый период. Во вступлении к новелле Юстиниан формально определяет главный идеологический принцип:
     “Величайшие дары Божии, данные людям высшим человеколюбием, это священство (ѓerwsЪnh/sacerdotium) и царство (basile…a/imperium). Первое служит делам Божеским, второе заботится о делах человеческих. Оба происходят от одного источника и украшают человеческую жизнь. Поэтому цари более всего пекутся о благочестии духовенства, которое, со своей стороны, постоянно молится за них Богу. Когда священство беспорочно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие (sumfwn…a) и все, что есть доброго и полезного, будет даровано человечеству”.
     Чего Юстиниан не мог определить — это как эта симфония (согласие) будет установлена между такой эсхатологической реальностью как Царство Божие, явленное в Церкви и таинствах, с одной стороны, и, с другой, — такими неизбежными в обществе “человеческими делами” как насилие, войны, социальное неравенство и т. д., которые государство само по себе не может преодолеть или избежать. Так что во вступлении к 6-й новелле описывается не более чем стремление к идеалу, мечта. Но там есть и богословская ошибка: в Новом Завете не содержится ни одного слова, подразумевающего возможность достижения некоей неподвижной, статичной симфонии между Царством Божиим и миром; скорее все его содержание указывает на неизбежность постоянного напряжения между частичными, неадекватными и несовершенными достижениями человеческой истории и абсолютным чаянием нового мира, где Бог будет все и во всем. Во время Юстиниана, как и во время его предшественников, это напряжение выражалось гораздо больше в монашеском движении, чем в законах типа 6-й новеллы или в политической деятельности.
     Но прежде всего стремление Юстиниана к единству выразилось в беспощадном подавлении всех религиозных “инакомыслящих”. Все остатки язычества были выкорчеваны, а язычникам было приказано креститься под угрозой конфискации имущества. Монах Иоанн Эфесский с гордостью рассказывал о том, что насильно обратил 100 тысяч язычников в Малой Азии. Храмы разрушались, Афинский университет был закрыт. Иудаизм продолжал сохранять статус терпимой религии, однако Юстиниан ужесточил ограничения гражданских прав иудеев и разрешил использовать в синагогах лишь греческий текст Ветхого Завета. Восстание самарян 555 г. было утоплено в крови; их права были ограничены еще больше, чем права иудеев. Всякая религиозная деятельность монтанистов и манихеев была запрещена.
     Сложнее было расправиться с монофизитством, к которому принадлежало большинство населения в Египте и на Востоке. С этой проблемой, которую нельзя было решить просто силовыми методами, Юстиниан боролся всю жизнь. Его главным помощником в этом была его жена Феодора, игравшая в империи негласную роль, соотносимую с современным понятием “министра по делам религий”. О разделении ролей между царственными супругами мы уже говорили.

3.

     Первой задачей, вставшей перед Юстинианом после восшествия его дяди на престол, было восстановление единства с Римом. Он уже тогда планировал походы по отвоеванию у варваров Италии и поддержка папства была для него вопросом первоочередной важности.
     Сразу же после воцарения Юстина I (518 г.) в св. Софии была проведена торжественная церемония, на которой имена патриархов Евфимия и Македония и папы Льва были восстановлены в диптихах, а Севир Антиохийский был анафематствован. 16 июля было провозглашено днем литургического празднования Халкидона. Всем епископам, всем государственным чиновникам и всем военнослужащим было велено подписать халкидонское исповедание веры.
     Новая политика означала полный отказ от “Энотикона”. Местные соборы, подтверждающие халкидонскую веру, были проведены в Иерусалиме, в Риме и в Тире. Халкидонец Павел был избран епископом Антиохийским, а Севиру пришлось бежать в оставшийся под твердым контролем монофизитов Египет.
     Папе Гормизде было сообщено о всех этих переменах в торжественных письмах от императора Юстина, его племянника Юстиниана и патриарха Иоанна. Все они предлагали восстановить общение со столицей. Папа понял силу своей позиции и выдвинул свои требования — вычеркнуть из диптихов всех отлученных от Церкви Римом после подписания “Энотикона”, то есть не только Акакия, но и Евфимия и Македония, а также всех восточных епископов, чье служение проходило при режиме “Энотикона”. Папские легаты даже привезли в Константинополь для подписания всеми восточными епископами декрет (libellus), который на самом деле был торжественным признанием римского учения, провозглашающего папу единственным критерием правой веры. Перечислив всех еретиков от Нестория до Акакия, каждый из подписавших этот документ должен был поклясться в следующем:
     “Первое условие спасения состоит в соблюдении правила православной веры и неуклонении от отеческих преданий. Поелику не может быть отменено изречение Спасителя: “Ты еси Петр, и на сем камени созижду церковь Мою” (Мф 16:18), то, как сказано, подтверждается самым делом: на апостольском престоле всегда невредимою сохраняется вера православная. Не желая, таким образом, отпадать от этой веры, и следуя во всем установлениям отцов, мы предаем анафеме Нестория—Евтиха и Диоскора—Тимофея Элура—Петра Александрийского, — подобным же образом Акакия, бывшего епископа города Константинополя, сделавшегося сообщником и последователем их, а равно и тех, которые упорствуют в общении и соучастии с ними. Посему, как выше мы сказали, следуя во всем апостольскому престолу, мы и проповедуем все, что определено им — обещаясь в будущем времени имена отлученных от общения кафолической церкви, то есть не соглашающихся во всем с апостольскою кафедрою (курсив мой — А. Д.) не поминать при совершении Св. Таин. Если же я от этого исповедания позволю себе сделать какой-либо обратный шаг, то я сам делаюсь участником осуждения тех, которых я сам осудил”.
     Легаты были торжественно встречены за десять миль от города делегацией высокопоставленных официальных лиц Империи, в том числе племянником императора Юстинианом. После весьма унизительных для константинопольского патриарха переговоров, на которых он и император Юстин пытались склонить легатов к изменению текста декрета, византийцы сдались, и патриарх Иоанн со своими епископами и игуменами 28 мая в Великий Четверг перед совместным совершением Евхаристии подписал папский текст, после чего легаты собственноручно на престоле св. Софии вычеркнули из диптихов имена умерших патриархов. Так был завершен “акакианский раскол”.
     Это означало беспрецедентное признание “восточными” римского вероучительного престижа. Тем не менее было бы ошибкой считать, что обе стороны чудесным образом пришли к идентичному пониманию как власти и авторитета в Церкви, так и событий, которые происходили после Халкидонского собора. Для греков текст папского декрета значил признание того, что Римская церковь в течение последних семидесяти лет не отступала от православия и, следовательно, заслужила право в этом считаться неким примером для восточных халкидонцев. По большому счету это было не более чем признание исторического достижения. Характерно, что патриарх Иоанн перед тем, как подписать этот текст, добавил к нему одну фразу: “Я провозглашаю, — написал он, — что кафедра апостола Петра и кафедра этого имперского города — одна”. В этой фразе с одной стороны признавалось апостольское происхождение римской кафедры и ее первенство чести, а с другой — провозглашались равночестность и равенство двух кафедр в том смысле, в котором они были определены в 28-м каноне Халкидона, как церквей первой и второй столиц Империи.
     Самым противоречивым в тексте декрета было требование вычеркнуть из диптихов всех, кто не был в общении с Римом с 482 г., включая Евфимия и Македония — двух константинопольских патриархов, незадолго до этого провозглашенных исповедниками. Но, как мы знаем, легатам удалось провести в жизнь и это требование папы. Юстиниан заставил патриарха Иоанна пойти на уступки и подписать все требования папы. Он не мог позволить, чтобы примирение с Римом сорвалось из-за формальности, — у него были свои собственные, далеко идущие планы относительно Римской церкви.
     Но на всем остальном Востоке противление папским требованиям было яростным и эффективным. Ряд соборов приветствовал восстановление в диптихах имен Евфимия и Македония (напр., собор в Тире) и отказался подчиниться папскому декрету. В Фессалониках, кафедру которых занимал папский викарий, римский легат епископ Иоанн, прибывший в город, чтобы форсировать подписание декрета, был закидан камнями и, с пробитой в двух местах головой, должен был искать убежища в храме. Местный епископ Дорофей отказался подписать декрет именно потому, что в нем содержалось требование предать память двух местно чтимых иерархов. Отлученный от Церкви папой, Дорофей был тем не менее оправдан Ираклийским собором (520 г.) и при имперской поддержке был возвращен на свою кафедру.
     Поэтому неудивительно, что Юстин I, Юстиниан и патриарх Иоанн в целом ряде писем к папе пытались уговорить его сделать публичное заявление, которое позволило бы интерпретировать декрет в несколько более мягких тонах. Ему предлагали возложить всю вину на Акакия и изъять его имя из диптихов, но не трогать его преемников и уж тем более бессчетного количества епископов, бывших в общении с ним. Но папа Гормизда оставался непреклонным. Он понимал, что византийское правительство нуждается в Римской церкви, и что политические обстоятельства предоставляют ему возможность бескомпромиссно утвердить апостольский авторитет Рима. Однако в более долгой перспективе его упрямство принесло прямо противоположный результат. “Восточные” — как уже было во время споров при папе Дамасе в IV в. — de facto проигнорировали папские требования. Мы видим это в описанном выше случае с епископом Солунским Дорофеем и в том факте, что почитание Евфимия и Македония не только как законных канонических архиепископов, но как святых исповедников возобновилось практически сразу же после отбытия легатов из Константинополя. Более того, даже Акакий упоминается в ряде агиографических материалов как “блаженный”. Очевидно, что для церковного сознания на Востоке папская власть не была единственным, непременным и самодостаточным критерием православия.
     Но, как бы то ни было, единство с Римом было восстановлено. Однако это был лишь самый первый шаг Юстиниана для восстановления религиозного единства. Большинству “восточных” было очень трудно согласиться с настойчивым требованием Рима: признать, что правая вера была адекватно и со всей полнотой выражена Томосом папы Льва и соборным определением. Для них критерием православия в данном вопросе был прежде всего свт. Кирилл — и не только среди монофизитов, но и среди халкидонцев, и в особенности тех, кто с такой легкостью принял “Энотикон”.

4.

     “Энотикон” был в конце концов отвергнут лишь потому, что он маргинализировал Халкидон, насаждая ряд двусмысленностей, которые оказались невыносимыми как для его искренних противников, так и для его последовательных защитников. В 518 г. авторитет Халкидона был восстановлен, но оставался самый главный вопрос: если Халкидон представлял правую веру, то как его следует понимать? На Востоке можно было выделить три позиции:
     1) Умеренные монофизиты во главе с Севиром отвергали Халкидон под предлогом того, что он якобы был несторианским, но придерживались христологических позиций, полностью зависимых от свт. Кирилла Александрийского. Эту позицию можно обозначить как своеобразный кирилловский фундаментализм. Монофизиты-севериане верили, что Христос был совершенным Богом и совершенным человеком и после соединения природ. Они официально отвергали Евтиха и соглашались с тем, что воплощенный Бог был “единосущен нам” в той же степени, что и “единосущен Отцу”. Однако они также признавали лишь то значение слова природа (fЪsij), которое придавало ему исключительно конкретный смысл, делающий его синонимом слова ипостась. Халкидон, повторяли они вновь и вновь, признавая существование двух природ после соединения, неизбежно приводил к выводу, что Христос был не единой Личностью, а двумя, действующими независимо друг от друга. Севир был согласен на еще более тонкое различие. Он признавал, что во Христе присутствовало Божество и человечество — две сущности (oЩs…ai — более умозрительная концепция), которые могут быть различимы умственно (™n qewr…v), что во Христе была двойственность свойств („diиmata) этих двух сущностей, но что конкретно в Нем была одна природа, хотя эта природа была “сложносоставной в отношении плоти” (sЪnqetoj prХj tѕn sЈrka). Христос был Одним и Единым “деятелем” (љnergиn), одним Спасителем, Одним субъектом, и в этом для Севира и был смысл кирилловской фразы “одна природа Бога Слова воплощенная”. Сохраняя верность свт. Кириллу, но весьма фундаменталистским образом придерживаясь буквы, но не духа учения великого александрийца, севериане отказывались видеть, что халкидонская формула была необходимой для противостояния опасности, содержащейся в “евтихианском” толковании свт. Кирилла.
     2) Взгляд на Халкидон с антиохийских позиций, якобы выраженный Несторием, заявившим, что это как раз то, что он и имел в виду. И действительно, многие халкидонцы толковали орос собора как реабилитацию старых антиохийских позиций, выраженных Феодором Мопсуестийским, что давало монофизитам лишний повод обвинять Халкидон в несторианстве. Этих взглядов, судя по всему, придерживались “неусыпающие” (’Ako…mhtoi) монахи в Константинополе. Они героически выступали против “Энотикона”, но, похоже, перегнули палку в другую сторону. Они выступали против термина “ипостасное единство” и против теопасхитских формул, то есть против отнесения страданий Христа к Его Личности. Страдания Христа, утверждали они, относились лишь к Его “человечеству”, то есть к безличностной концепции. Их противники обвиняли их даже в отвержении термина “Богородица”. Бескомпромиссная защита Халкидона монахами оказывала громадную помощь халкидонским иерархам столицы, что, также как и взгляды, которых придерживались римские епископы, укрепляло их собственные позиции. Однако такие убеждения делали всю халкидонскую партию неприемлемой для монофизитов.
     Опасения последних еще более усилились после 519 г., когда во многих частях Сирии началась халкидонская реакция. Например, в Кире начались торжественные богослужения в память не только покойного Феодорита, но и “учителей Церкви” Феодора Мопсуестийского и Диодора Тарсского. Такое “антиохийское” толкование Халкидона казалось привлекательным для многих людей на Западе, поддерживавших борьбу папства против “Энотикона” и придерживавшихся мнения, что христологическая формула Халкидона самодостаточна и не нуждается ни в каких дополнениях. На самом деле такая позиция отражает весьма поверхностный подход к Халкидонскому собору — “теопасхизм” провозглашался в Томосе папы Льва, а на самом Соборе особо подчеркивалась его верность вере свт. Кирилла.
     3) “Кирилловский” подход к Халкидону. Это именно то, что, как мы видели выше, имелось в виду на самом Халкидоне. Если бы после 451 г. не произошло роковой поляризации между “халкидонскими фундаменталистами” (которые отвергали самого Нестория, но не ощущали опасности несторианства) и “фундаменталистами-кирилловцами” (которые отвергали Евтиха, но не обладали достаточным иммунитетом против евтихианства), то подлинный смысл халкидонской формулы не вызывал бы столь острых противоречий. Но после всего происшедшего богословы, придерживающиеся этой позиции, понимали, что она нуждалась в подтверждении халкидонской формулы теопасхизмом, то есть утверждением страдания Бога. Контрольным тут является вопрос: “Кто страдал на Кресте?”. Антиохийцы осторожно отвечали: “Человеческая природа Христа”. Свт. Кирилл громогласно утверждал: “Предвечная Ипостась Бога Слова”. “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”. И он был безусловно прав.

5.

     Прояснение позиций началось с эпизода, который обычно называется “делом скифских монахов”. Однако, увы, это происходило уже слишком поздно для того, чтобы можно было преодолеть раскол между халкидонцами и монофизитами.
     В марте 519 г. в Константинополь прибыла группа скифских монахов (в VI в. “Скифией” назывался регион нижнего Дуная, сегодня известный как Добруджа. Его населяли потомки древних даков. В регионе в равной степени употреблялись два языка — латынь и греческий). Они проявили себя безупречными защитниками Халкидона, но, столкнувшись в столице с позицией “неусыпающих” монахов, решили откорректировать ее, поместив ее в нужный кирилловский контекст. Их чрезвычайно активные методы пропаганды весьма раздражали константинопольские власти, но сущность их позиции несомненно была правильной: в халкидонский орос не было включено учение свт. Кирилла о том, что Личность, или ипостась Христа была предсуществующей Ипостасью Логоса, и что восприятие плоти не подразумевало восприятия иного субъекта, что “двух сынов” не существовало, что был лишь один Сын, и, следовательно, было абсолютно правильно и необходимо утверждать — в контексте православного взгляда на искупление — что “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”. В защиту своей позиции скифские монахи могли сослаться не только на “Двенадцать анафематизмов”, содержащихся в третьем письме свт. Кирилла Несторию, но также и на сам Никейский Символ веры, в котором подлежащее сказуемого “страдавша” (paqТnta) — Сам Сын Божий.
     Теопасхизм скифских монахов на самом деле не вводил никакого христологического учения, отличного от того, которое подразумевалось при употреблении термина “Богородица” — лишь Кто-то (а не что-то) мог быть рожден от жены, лишь Кто-то (а не что-то) мог пострадать и умереть. Во Христе не было личного субъекта кроме Логоса, Который лично оставался тем же и воспринимая плоть, и страдая на Кресте. Затруднения некоторых халкидонитов, находящихся под влиянием богословия Феодора Мопсуестийского, в принятии теопасхизма позволяли монофизитам обвинять их в предательстве даже Никейской веры.
     Так как в примирительных формулах между Константинополем и Римом теопасхизм не упоминался, несколько скифов под водительством Иоанна Максентия в 519 г. отправились в Рим, дабы убедить папу Гормизду, что для утверждения халкидонской веры необходимо официальное принятие теопасхизма. Юстиниан поначалу был несколько обеспокоен их миссией, опасаясь, что она может повредить с таким трудом обретенному миру с Римом, и попросил папу изгнать скифов. Но те уже заручились некоторой поддержкой в Риме (в частности, от их соотечественника, знаменитого канониста Дионисия Малого) и изгнать их было не так-то просто. Впрочем, Юстиниан вскоре переменил свою позицию. Он написал новое письмо Гормизде, где в весьма приказном тоне заявлял, что папа должен “совершить то, что принесет мир и согласие святых церквей”, и требовал быстрого ответа, который “удовлетворил бы благочестивых монахов”.
     Однако в 520 г. Гормизда все-таки решил изгнать монахов, объявив, что не видит необходимости во введении теопасхитских формул. Иоанн Максентий уже из Константинополя написал папе письмо с резким протестом. Юстиниан, со своей стороны, продолжал оказывать поддержку скифам. С этого момента религиозная политика императора, направленная на объединение папы, Константинопольской Церкви и антихалкидонского востока, будет основываться на теопасхитской формуле, которая, по его глубокому убеждению, была необходима для “мира и согласия”.

6.

     Тем временем в Италии король Теодорих, чье просвещенное правление отличалось мудрой терпимостью, в конце его стал чрезвычайно подозрительным к папству. Он понимал, что с установлением новых, более дружелюбных отношений между Римом и Константинополем его контроль над Италией был поставлен под угрозу. В 506 г. король франков Хлодвиг обратился в православное христианство. За ним обратился зять Теодориха Сигизмунд Бургундский (510 г.). В 523 г. скончался Тразимунд, король вандалов и муж сестры Теодориха, фанатичный арианин. Все эти события поставили арианина Теодориха в оборонительную позицию. В 524 г. по подозрению в участии в политическом заговоре был казнен знаменитый философ аристократ Боэций. В ответ Юстин I опубликовал указ, запрещающий арианские церкви на Византийской территории.
     И тогда Теодорих послал папу Иоанна I (преемника Гормизды) в Константинополь с унизительной для него миссией заступиться за ариан, угрожая в противном случае принять карательные меры против итальянских кафоликов. Итак, римская церковь постепенно утрачивала позицию арбитра и делалась политическим орудием, которое византийские императоры или готские короли могли использовать для власти над Италией.
     Император принял папу в Константинополе с великой помпой, но в его миссии ему не способствовал. По возвращении папы Теодорих бросил его в темницу, где тот и скончался. Правда, в этом же году (526) скончался и Теодорих. После него на трон взошла королева Амаласунта (526—534), занявшая провизантийскую позицию.
     Эти события в Италии создали фон для оправдания политики Юстиниана, убежденного в том, что у православного христианства как на Востоке, так и на Западе не было другого защитника, кроме богоустановленного римского императора в Константинополе. Настало время, когда примирение с папством, достигнутое в 519 г., должно было начать приносить свои плоды, и папы вынуждены были вернуться в имперскую систему, в которой пять патриархатов призваны были стать “пятью чувствами”, где следовало подавить силой арианские королевства и сделать все необходимые богословские пояснения, чтобы обеспечить принятие Халкидонского собора Египтом и Сирией.

7.

     В 527 г. скончался император Юстин, и 45-летний Юстиниан начал свое 38-летнее правление. Начало его было ознаменовано недобрыми событиями: в 532 г. разразилось восстание “Ника”, когда обе цирковые партии “зеленых” и “синих”, обычно враждовавшие между собой, объединились в протесте против непосильных налоговых поборов и начали громить все на своем пути, постепенно приближаясь к императорскому дворцу. Начались пожары, от которых выгорел весь центр столицы, в том числе и соборная базилика св. Софии. Юстиниан был в отчаянии и готов был бежать из города. Дело спасла мужская твердость Феодоры, буквально заставившей своего мужа остаться. Восстание было потоплено в крови отборными войсками под командованием прославленного генерала Велизария. Юстиниан начал перестройку всего сгоревшего центра Константинополя и заложил основы новой, прославившейся в веках св. Софии. Он строил ее как “Великую Церковь”, церковь всех своих христианских подданных.
     Как мы уже видели, еще во время правления Юстина Юстиниан пришел к убеждению, что теопасхитская формула “Один из Святой Троицы пострадал во плоти” должна быть принята всеми халкидонцами, чтобы снять с них подозрение в несторианстве. Поэтому он включил ее в имперское исповедание веры, опубликованное в преамбуле к его “Кодексу”, опубликованному в 528 г. Однако эта его религиозная политика на Востоке была тесно связана с военными проектами Юстиниана.
     Юстиниан откупился от персов и обратил свои взгляды на Запад. В этом, конечно, была геополитическая ошибка: как показала история, Запад удержать было невозможно, да и куда выгоднее было бы держать там ряд все более дружественных и признававших власть императора варварских государств. Основная опасность для Империи лежала на Востоке. Но, как бы то ни было, военные кампании Юстиниана начались. В 533—34 гг. великий Велизарий разбивает вандалов и занимает Африку и Сеуту в Марокко.
     В 534 г. Амаласунта была убита своим двоюродным братом Теодохадом, провозгласившим себя королем. Под предлогом мщения за ее смерть Велизарий в 535 г. вторгается в Италию. Первоначальные блестящие успехи сменились затяжной и чрезвычайно кровавой кампанией. Полностью Италия была отвоевана лишь в 561 г.
     В 533 г. Юстиниан устроил диспут между православными и монофизитами. Каждая партия была представлена шестью епископами и рядом клириков и экспертов. Император председательствовал на третьей, заключительной сессии диспута. Он прошел мирно, организованно и на высоком уровне.
     Севериане признали, что Евтих был еретиком и что Диоскор, хотя лично и не отступил от православия, совершил ошибку, приняв его в общение в 449 г.; следовательно, император Маркиан имел достаточно причин для созыва Вселенского собора в Халкидоне. Халкидонцы без возражений приняли теопасхитскую формулу. Однако разногласия по поводу халкидонского ороса так и не были преодолены. Севериане повторяли обычные возражения против “новизны” выражения “в двух природах”, ибо свт. Кирилл его не использовал, и против реабилитации на Халкидонском соборе бл. Феодорита и Ивы. Они приводили множество ссылок на Святых отцов, таких как свт. Афанасий, свв. папы Феликс и Юлий и свт. Григорий Чудотворец. Халкидонцы отвергли эти ссылки как аполлинаристские подделки. Этот диспут вошел в историю и потому, что на нем монофизиты впервые сослались на писания “блаженного Дионисия Ареопагита”, а православные выразили сомнение в их подлинности, так как они не были известны ни свт. Афанасию, ни свт. Кириллу, ни Никейскому собору.
     Итак, немедленных результатов диспут почти не принес: лишь один из монофизитских епископов присоединился к православию. Однако Юстиниан и Феодора воспользовались миролюбивой атмосферой, царившей на собрании, для следующих шагов, направленных на примирение с монофизитами. Юстиниан опубликовал два своих письма, в которых излагались его взгляды на религиозную ситуацию: одно — к предстоятелям всех главных церквей (кроме Александрии, где царили монофизиты), а второе — к Епифанию Константинопольскому, впервые названному “Вселенским патриархом”. Вновь подтвердив осуждение Нестория, Евтиха и Аполлинария, император торжественно провозгласил, что ни один из четырех вселенских соборов, в том числе и Халкидонский, не может быть вычеркнут из диптихов. Затем он санкционирует православное употребление теопасхитской формулы: “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”. Использование теопасхитского гимна “Единородный Сыне” было включено в устав евхаристического синаксиса в Константинополе.
     “Единородный Сыне и Слове Божий, бессмертен сый, и изволивый спасения нашего ради воплотитися от Святыя Богородицы и Приснодевы Марии, непреложно вочеловечивыйся, распныйся же, Христе Боже, смертию смерть поправый, един сый Святыя Троицы, спрославляемый Отцу и Святому Духу, спаси нас”.
     Таким образом теопасхизм вошел в народное церковное сознание, будучи включенным в литургическое употребление. Гимн “Единородный Сыне” не оставлял никаких сомнений, что “страдание” относилось к Сыну, а не к Святой Троице.
     Феодора занялась “подборкой кадров”. В феврале 535 г. она организовала избрание друга Севира Феодосия на александрийскую кафедру, а в июне того же года в патриархи Константинопольские был возведен сочувствующий монофизитам трапезундский епископ Анфим. Тогда же в Константинополь прибыл Севир и начал вести переговоры о мире. Похоже, он произвел неизгладимое впечатление на Анфима, и тот стал склоняться к монофизитству.
     Тем временем в Александрии после избрания Феодосия разразился острый конфликт в монофизитском лагере. Последователи Юлиана Галикарнасского (автартодокеты, см. ниже), возглавляемые диаконом Гайаном, отказались признать его избрание. В Египет был отправлен знаменитый полководец Нерсес с 6-тысячным корпусом. Феодосий был утвержден на своем троне ценой жизни трех тысяч гайанистов. Однако теперь он был настолько скомпрометирован, и его позиция была настолько шаткой, что он вряд ли мог пойти на уступки, ожидаемые от него царственными супругами.
     Хитроумная политика Феодоры по обеспечению церковного единства оказалась неэффективной из-за неприятия ее римскими папами.
     Во время, предшествующее высадке имперских войск в Италии, на папский престол не восходила ни одна выдающаяся личность. Однако Юстиниан продолжал придавать громадное политическое значение римским епископам как из-за его видения единства “Римской” Церкви, в которой кафедра Ветхого Рима занимала бы первенство чести, так и из-за его планов отвоевания Италии. В 534 г., накануне высадки византийского экспедиционного корпуса в Италии, высокопоставленная византийская делегация отправилась в Рим, чтобы добиться от папы Иоанна II (Юстиниан, обращаясь к нему, смиренно называл себя его “благочестивейшим сыном”) формального отлучения от Церкви “неусыпающих монахов”, бывших друзьями папского престола и главными противниками теопасхизма в Константинополе. Иоанн поддержал Юстиниана, и, таким образом, казалось, что политика примирения, проводимая царственными супругами, продвигается согласно их планам.
     Однако в 535 г., когда уже началась высадка византийцев в Италии, папой был избран престарелый диакон Агапит, рукоположенный Симмахом продолжатель традиций пап Геласия и Феликса III. В том же году история повторилась — готский король Теодохад отправил его в Константинополь с миссией уговорить императора отозвать Велизария из Италии. Конечно, эта миссия была заведомо безнадежна: Юстиниан, столь близкий к своей цели, не мог и не хотел соглашаться на условия готского узурпатора. Тем не менее папа был встречен со всей возможной пышностью. Именно тогда он обнаружил, что патриарх Анфим выступает с откровенно северианских позиций. Ересь патриарха была обличена, и он моментально исчез, а на его место папа выдвинул кандидатуру православного Мины, которого хиротонисал лично. После этого великого триумфа папа решил остаться в Константинополе, чтобы не навлекать на себя месть готов. Через несколько месяцев он скончался.
     На его место Теодахад назначил своего ставленника Сильверия, насквозь коррумпированного человека, выделяющегося только тем, что он был сыном папы Гормизды. Когда Велизарий в 537 г. занял Рим, Сильверий был отправлен имперской властью в ссылку, а на его место Феодора поставила своего человека Вигилия. Вигилий, выходец из видной римской аристократической семьи, был папским апокрисиарием (то есть послом) при имперском дворе. Именно там он завоевал доверие Феодоры и заранее обещал ей в случае своего избрания папой поддерживать религиозную политику императора.
     Итак, после изгнания готской власти из Италии сотрудничество римских властей казалось обеспеченным. Однако личная политика Феодоры, благодаря которой была достигнута предварительная договоренность между Анфимом, Феодосием Александрийским и Севиром, вдруг стала “пробуксовывать”: разделенные между собой монофизитские партии получили слишком много влияния, которое было совершенно неприемлемо для Рима. Юстиниан вновь принимает решение сменить тактику. Севир отправляется в ссылку, его книги подвергаются сожжению, и Халкидон начинает насаждаться силой.
     Феодосий Александрийский был привезен в Константинополь, где ему предложили принять Халкидон. Он отказался и был отправлен в ссылку, а александрийским патриархом был назначен халкидонец Павел, немедленно предпринявший такие жестокие карательные меры против монофизитов, что его пришлось сместить и заменить более мягким Зоилом. На антиохийский престол был возведен бывший царедворец Ефрем, который также начал вводить халкидонскую веру жесткими методами светского чиновника.

8.

     Однако несмотря на строгую прохалкидонскую политику Юстиниана тайные заигрывания с монофизитами продолжились, но плоды их оказались совсем иными, чем Юстиниан когда-либо мог предполагать. Личная протекция, оказываемая Феодорой лидерам оппозиции, привела к непоправимо трагичным результатам: созданию параллельной иерархии и, следовательно, институциализации раскола.
     Идея создания “подпольной” иерархии появилась среди противников Собора еще во время правления Юстина I. Она несла в себе далеко идущие экклезиологические последствия. Со времени апостолов в функции епископа входило председательство в стабильной и постоянной евхаристической общине местной церкви, а все рукоположения подразумевали служение в конкретных, видимых и узнаваемых местных церквах. Каноническое законодательство IV–V вв. единогласно осуждает рукоположения ad personam, дающие право человеку совершать таинство где ему вздумается. Фундаментальный экклезиологический принцип всегда определял христианское служение как церковную функцию, а не привилегию, дарованную кому-либо.
     С 451 г. конфликт между православными и монофизитами воспринимался как конфликт внутри одной единой Церкви. Если верующий воспринимал епископа как своего, он причащался, а если нет — воздерживался от причащения или переезжал в другое место. А имперской поддержкой поочередно пользовались, как мы видели, и та, и другая сторона.
     Такое положение дел начало меняться с 537 г. Еще во время правления Юстина ссыльный Севир Антиохийский писал Юлиану — игумену одного из сирийских монастырей: “Во время гонения, любой из боголюбивых епископов, исповедующих одну веру с нами и находящихся с нами в евхаристическом общении, может должным образом исполнять все нужды (то есть и рукополагать — А. Д.) любого православного, испытывающего нужду в чем-либо”. Этот новый принцип начал весьма широко применяться Иоанном, епископом Телльским, уже в начале правления Юстиниана. Несмотря на совет, данный игумену Юлиану, сам Севир и более ответственная часть монофизитских лидеров, похоже, осознавали, что политика массовых рукоположений ad personam подразумевала новую экклезиологическую перспективу, которая сделает раскол постоянным, и поначалу медлили применять ее на практике. Но в конце концов Иоанн Телльский начал действовать. Были дни, когда он рукополагал по пятьдесят, сто, а иногда и по двести и по триста человек.
     Согласно историку Иоанну Эфесскому, всего он рукоположил около 170 тысяч человек. Но каково бы ни было подлинное число, все эти рукоположения, нарушавшие множество канонов Церкви, очевидно, были весьма “харизматическими”, и изменили психологическую атмосферу, в которой проходило служение в Церкви.
     Итак, в 537 г. в отдаленных частях Сирии уже существовала параллельная монофизитская иерархия, хотя все главные кафедры были заняты халкидонцами. Севир и Иоанн Телльский скончались в 538 г. Приблизительно тогда же с помощью Феодоры в Константинополь под предлогом поправки здоровья был привезен патриарх Феодосий Александрийский, который с группой монофизитских монахов поселился на женской половине дворца. Он был окружен многочисленной свитой и духовенством и начал действовать как глава всемирной монофизитской церкви. На женской половине императорского дворца начал действовать настоящий монофизитский монастырь. Конечно, Юстиниан знал про это. Такой хитрый ход был предпринят для обеспечения будущего согласия, после того, как будет найдена приемлемая для всех формула.
     Но Феодосий, по-прежнему признаваемый своими сторонниками законным патриархом александрйским, вместо того, чтобы планировать восстановление единства, начал рукополагать других монофизитских епископов. Правда, поначалу он делал это весьма неохотно, и число их было невелико. Свою роль сыграли в этом процессе и политические соображения. На восточных границах Империи проживали два арабских племени, постоянно соперничающих между собой. Лахмиды традиционно тяготели к Персии и исповедовали несторианство, а Гассаниды были союзниками Римской империи. После Халкидона они оказались в монофизитском лагере. В 541 г. их вождь Аль-Харит (по-гречески Арета) посетил Константинополь и попросил поставить епископа для его племени. Так как стратегически этот союз был для Империи очень важен, отказать им было невозможно. Тут Феодосий был как бы “случайно” обнаружен в столице. Его попросили о небольшой услуге, и он рукоположил двух епископов: Феодора, епископа Босры, и Иакова Бар Аддая (“Оборванца”), епископа Эдесского. Иаков Бар Аддай в течении 35 лет под видом нищего странствовал по всему Востоку и рукополагал епископов. За такую активную деятельность он получил прозвище “вселенского митрополита”.
     Согласно общепринятой никейской канонической терминологии, главной отличительной чертой митрополитов было право рукополагать и утверждать рукоположения епископов в своем географическом округе. Название “вселенский” в данном случае означало, что Иаков пользовался своим правом повсюду, не обращая внимания на светские или церковные границы.
     Созданная им монофизитская иерархия существует и по сей день. Она с гордостью носит имя своего основателя — Яковитская церковь. Нужно отметить, что именно установление параллельной иерархии является главным признаком укорененности раскола и делает его преодоление необычайно трудным, если не вообще невозможным.
     Таким образом религиозная политика Юстиниана и Феодоры вышла боком и привела к укоренению раскола. Несмотря на всю верность богословской интуиции Юстиниана, к концу его царствования ему противостояли не только несколько несогласных богословов, но непокорные сопротивляющиеся массы, возглавляемые катакомбной иерархией, гордые перенесенными гонениями и постепенно все более отождествляющие свою религию с не-греческой и не-римской культурой и с сирийским, армянским, арабским и коптским языками.

9.

     Наверное, все же самым важным событием столь эпохального для церковной истории правления Юстиниана был V Вселенский собор. События, приведшие к его созыву, начались со споров об Оригене. Точные обстоятельства возникновения этих споров неясны.
     Известно, что в 531 г. великий палестинский подвижник, сыгравший неоценимую роль в победе халкидонского христианства в Палестине, св. Савва, в возрасте 92 лет прибыл в Константинополь просить помощи жертвам самарянского восстания, а также обжаловать беспорядки, чинимые в его лавре, знаменитой Мар-Саба, монахами-оригенистами. Часть их даже отделилась и создала свой монастырь — Новая Лавра. Но визит св. Саввы не привел к запрету деятельности оригенистов. Он даже обнаружил оригениста, Леонтия Византийского, среди монахов, сопровождавших его в столицу! Леонтий Византийский на самом деле был родом из Иерусалима, и его необходимо отличать от его современника — православного богослова Леонтия Иерусалимского, который происходил из Константинополя.
     После смерти св. Саввы, последовавшей через год после его визита в Константинополь, оригенисты попытались штурмом взять его Лавру. А через Леонтия, оставшегося при дворе и нашедшего там доступ к императору, они приобрели влияние в столице. Самый известный среди них, Феодор Аскида — лидер монахов Новой Лавры — был избран епископом Кесарии Каппадокийской и стал придворным епископом. Оба, Леонтий и Феодор, принимали участие в христологических дебатах (Леонтий, например, был активным участником диспута 532 г.) и даже написали несколько богословских трактатов в защиту Халкидона и, соответственно, против Нестория и монофизитов.
     Однако оригенистские споры и беспорядки в Палестине продолжились, и в 543 г. после целого ряда событий сам Юстиниан опубликовал трактат против Оригена и оригенистов.
     Богословие Оригена было спорным при его жизни и осталось таковым. Он попытался выразить содержание библейской веры в терминах, понятных интеллектуалам, возросшим в традициях неоплатонической веры. Без его влияния достижения великих каппадокийцев были бы невозможны. Но такие идеи Оригена, как “вечное творение” Богом мира “интеллектов” или “душ” (nТej); предсуществование душ; конечное всеобщее восстановление (апокатастасис) и многое другое никак не могли сочетаться с православной библейской традицией. Однако эти идеи составляли основу, сердце оригенистской метафизической системы.
     Ориген, сохранявший широкую популярность среди монахов, особенно через своего последователя Евагрия Понтийского, был осужден на Александрийском соборе (400 г.) под председательством Феофила Александрийского. Однако оригенизм продолжал жить и оказывать влияние в монашеской среде. Оригенисты, считавшие себя духовной и интеллектуальной элитой, вполне осознавали, что их идеи были неприемлемы для многих, и скрывали свои философские и мистические убеждения, нарочно прибегая к туманным и двусмысленным выражениям. Та “реклама”, которую св. Савва создал для их учения, была совсем не на руку их лидерам, и они стали искать способа, чтобы оправдаться.
     Леонтий Византийский, пытаясь услужить императору, предложил ему свое решение христологической проблемы, способное, как он считал, примирить севериан и халкидонцев. Оно показало Юстиниану всю сложность предпосылок оригенизма. В разработках Леонтия было нечто полезное: например он ввел новый полезный термин, впоследствии использовавшийся препп. Максимом Исповедником и Иоанном Дамаскиным: воипостазирование (энипостатон), применимый в тех случаях, когда усия становится конкретной ипостасью. Такая терминология допускает наличие нескольких сущностей (природ) в одной ипостаси, что, в свою очередь, позволяет говорить о составной (или сложной) ипостаси (ШpТstasij sЪnqetoj).
     Однако у Леонтия все эти верные догадки появляются в совершенно неправильном контексте. Оригенистическая традиция, представленная в особенности Евагрием, разработала особую христологию, основанную на фундаментальных метафизических предпосылках. Как и всякий оригенист, Леонтий верил в предсуществование душ. Душа и составляет человеческую природу, ибо материя, тело есть следствие грехопадения. Так как творение было предсущественной реальностью, каждая душа до своего явления в видимом падшем мире извечно пребывает в “сущностном” общении с Богом. Это положение в равной степени относится к человеческой душе Христа, с тем лишь различием, что Его душа была единственной, которая никогда не отпадала от Бога, и, следовательно, никогда не подвергалась разделениям и многообразию, связанным с грехом. На христологическом уровне это означает, что предсуществовавший Логос и предсуществовавшая душа-природа вместе составляют ипостасное единство. Следовательно, человечество Христа предсущественно и совершенно: предвечное единство Бога и тварных духов, расторгнутое грехопадением, сохранившееся в единственном числе в случае Христа, есть восстановление “идеального” человечества. Однако в системе александрийского учителя воплощение более не является принятием человечества Богом, но лишь явлением в падшем материальном мире предвечного единства Бога и человека. “Человечество” Христа, или Его “душа”, объединена по сущности и по ипостаси с Логосом. Поэтому тут воипостазирование весьма призрачно. Леонтий, резко выступив против несториан и евтихиан, предложил Юстиниану изложенное выше разрешение проблемы, выразив надежду, что вводимое им понятие “сущностное” единство удовлетворит севериан-монофизитов, а использование слова ипостась умиротворит халкидонцев.
     Однако в 531–543 гг. оригенистская христология воспринималась прежде всего как возрождение антиохийских идей Феодора Мопсуестийского. Так, например, св. Савва обнаружил “несторианство” и “идеи Феодора Мопсуестийского” среди оригенистских монахов, прибывших с ним в Константинополь в 531 г. Действительно, для оригенистов человечество Христа, Его предсущественная душа отличались от Логоса не менее, чем душа любого человека и, следовательно, во Христе не было особого “ипостасного единства”, отличного от первоначального состояния всех душ и от их конечной участи в эсхатоне. Оригенистская и евагрианская духовность даже считала целью молитвы и монашеской жизни возвращение каждой человеческой души к этому восстановленному состоянию единства с Богом, состоянию, которое было сотворено изначально, которое сделает ее равной Христу (поэтому они и назывались “исохристы”, то есть равные Христу).
     Юстиниан и его советники открыли для себя, что оригенизм не может найти решение христологических споров и что вообще он несовместим с Преданием Церкви. По своему обыкновению, Юстиниан опубликовал антиоригенистский трактат и обратился к патриарху Мине с предложением осудить оригенистов в десяти анафемах. В 543 г. в Константинополе прошел поместный собор под председательством Мины, на котором требование императора было даже перевыполнено: Ориген был осужден в 15 анафемах. В частности, было осуждено учение о предсуществовании душ (и в том числе идея, что человеческая душа Христа существовала до воплощения и что лишь Его тело произошло от Богородицы). Также были осуждены различные другие аспекты оригенистской эсхатологии, такие как учение об апокатастасисе, то есть восстановлении и спасении всей твари — неодушевленных предметов, ангелов, демонов, звезд и людей как тождественных сферических духов, объединенных с сущностью Божества.
     Вот язык некоторых из этих анафем: “Если кто говорит, что все разумные существа были сотворены лишь в виде бестелесных и совершенно нематериальных духов <...> что утратив желание божественного созерцания, они обратились к дурному <...> облеклись телами разной степени совершенства и получили имена; <...> и потому одни стали называться херувимами, другие серафимами <...> тот да будет анафема” (Анафема 2).
     “Если кто говорит, что Бог Слово <...> один из Пресвятой Троицы, не есть Сам Христос, но является Им путем «использования», осуществленного — утверждают они — посредством уничтожения разума, связанного с самим Богом Словом, который (разум) собственно и называют Христом; и если кто говорит, что Слово зовут Христом из-за этого разума, и что разум называют Богом из-за Слова — да будет анафема” (Анафема 8).
     Ориген был осужден, однако Феодор Аскида (оригенист-епископ Кесарии Каппадокийской), чтобы оправдаться от подозрений в несторианстве, предложил новые меры против “антиохийской” христологии. Он начал будоражить придворные круги программами этих новых мер. Эта идея весьма понравилась и Юстиниану, который думал, как достойно ответить на обвинения монофизитов в том, что Халкидон реабилитировал “друзей Нестория” Иву Эдесского и бл. Феодорита Киррского. Таким образом, оригенистские круги оказались несколько искусственно объединенными с проблемой “Трех глав”.
     Но на самом деле единственной причиной, почему писания Леонтия Византийского не были преданы забвению, был введенный им термин воипостазирование. Он стал применяться повсеместно, хотя и не в том смысле, который придавал ему Леонтий.
     Вкратце этот новый смысл сводится к нижеследующему. Ипостась Слова восприняла человечество именно как ипостась, то есть как личность. Бог не стал человеком по существу, ибо Отец и Дух не воплотились. Именно поэтому — и только поэтому — воплощенный Сын Божий представляет собой новое, воспринятое измерение божественной Личности Логоса, и в Нем человечество становится собственным человечеством Его Личности. В таком контексте термин воипостазирование можно применить к Личности Христа:  человечество в Нем воипостазировано.
     Скоро Леонтий Византийский исчез со сцены, спасаясь от гонений на оригенистов, который разразились после V Вселенского собора. Но проблемы, вызванные оригенистами в Палестине, не прекратились после осуждения Оригена на столичном соборе 543 г. Во враждебных Юстиниану источниках сообщается, что Феодор Аксида продолжал поддерживать оригенистов в Новой Лавре. После смерти Нонна — оригенистского игумена Новой Лавры (547 г.) его самым радикальным последователям, известным под названием “исохристов”, удалось провести своего кандидата Макария в патриархи Иерусалимские (552 г.). Конон, православный игумен Лавры св. Саввы, обратился напрямую к Юстиниану с просьбой о помощи. Она пришла немедленно — Макарий был низложен и заменен Евстохием; Юстиниан написал также письмо всем епископам, собравшимся в Константинополе в связи с вопросом об осуждении “Трех глав”. В письме содержались пятнадцать анафем собора 543 г. и предложение вновь принять их на собрании всех епископов, находящихся в столице.
     Текст анафем против Оригена не сохранился в деяниях V Вселенского собора (до нас дошла только латинская версия “Деяний”). В них содержится лишь осуждение самого Оригена в длинном списке еретиков — таких как Арий, Евномий, Македоний, Аполлинарий, Несторий и Евтих. Некоторые историки высказывают предположение, что имя Оригена было вставлено в этот список много позже, что он не был осужден на Вселенском соборе, и что если даже его и осудили на соборе, то это осуждение не было официально одобрено папами. К этим аргументам любят прибегать и многие защитники идеи совместимости веры в переселение душ с христианством. Но, по преобладающему свидетельству современников, осуждение Оригена было повторено на V Вселенском соборе. Хотя стенограммы заседания, на котором был осужден Ориген и его последователи, не сохранились, практически единогласно в Предании Церкви Пятый собор воспринимается как собор, осудивший “Три главы”, Оригена, Дидима и Евагрия.

10.

     Как мы уже отмечали, со смерти бл. Феодорита Киррского (466 г.) в халкидонской партии не было ни одного крупного богослова, покуда наконец при дворе Юстиниана не появился Леонтий Иерусалимский (не путать с Леонтием Византийским).
     Христологические взгляды Леонтия Иерусалимского позволили установить подлинную связь между взглядами свт. Кирилла и догматическими постановлениями Халкидонского собора, и благодаря Леонтию халкидонская партия наконец-то формально согласилась отказаться от всяких двусмысленностей в отождествлении Ипостаси Христа с предсуществующей Ипостасью Логоса:
     “В наше время Слово, облекши плотью Свою ипостась и Свою природу, которые существовали прежде, чем Его человеческая природа, и которые до создания мира были бесплотны, воипостазировало человеческую природу в Свою собственную Ипостась” (Леонтий Иерусалимский. Против Нестория).
     Таким образом, согласно Леонтию Иерусалимскому, Слово восприняло не человеческую ипостась, а человеческую природу, общую для всех нас. Отличие Иисуса Христа от нас состояло в том, что в нашем случае общая всем людям человеческая природа всегда существует в конкретной и уникальной человеческой ипостаси. У Христа же такой ипостаси нет, Его Ипостась — Божественное Слово, по образу Которого (“по образу Божию”) были сотворены все человеческие личности. Поэтому Он есть Новый Адам, представляющий Собой все человечество. Если, согласно апостолу Павлу, наше спасение состоит в том, чтобы “быть во Христе”, то в таком случае Христос должен объединять в Себе все человечество так, чтобы люди могли “иметь часть в Нем”.
     Христологическая система Леонтия Иерусалимского представляет собой попытку увязать идею Нового Адама с идеей Церкви как Тела Христова. В философских категориях эти концепции трудно поддаются выражению. К тому же необходимость примирить разногласия, вызванные нечеткой формулировкой халкидонского вероопределения, еще более затруднила задачу Леонтия, создавая опасность неправильного толкования его утверждений. И в самом деле, Леонтий не замедлил навлечь на себя упреки в монофизитстве. Справедливость этих упреков не вполне очевидна. С одной стороны Леонтий, отвергая учение Аполлинария, утверждает присутствие во Христе человеческого интеллекта или духа. С другой стороны, он никоим образом не сомневается в исторической реальности человеческой природы Христа, которую он называет “своего рода личной (индивидуальной, особой) природой”. Эта терминология выдает его неуверенность, связанную с необходимостью выразить в общих терминах уникальную реальность Христа — настоящего, подлинного, совершенного Человека, но в то же время не обладающего человеческой ипостасью. Определяя ипостась как “природу, ограниченную общими свойствами”, он описывает Ипостась воплощенного Слова как воспринявшую помимо изначальных Божественных свойств еще и новые, человеческие, тварные свойства. В результате получается, что после Воплощения она приобретает “более сложные свойства”, нежели до воплощения: к Божественным свойствам Слова добавляются еще и человеческие свойства.
     Хотя в богословском отношении определения Леонтия легко можно подвергнуть критике, однако попытки его ведут в правильном направлении и, несомненно, представляют некоторый прогресс в развитии христологической мысли. Как бы то ни было, Личность Христа настолько уникальна, что в приложении к Ней философский язык теряет всякий смысл. Выражение Бог вочеловечился само по себе содержит противоречие, а употребление терминов “единая ипостась” и “ипостасное единство” хотя и открывает безграничные философские возможности, но в то же время неизбежно навлекает подозрение в монофизитстве. Но православная христология должна быть не только описанием Личности исторического Иисуса Христа, на чем настаивали антиохийцы, но и выражением спасения, принесенного Христом всем людям. Леонтий прекрасно осознавал важность сотериологического аспекта своей христологии, развивая его в полном согласии с христологией свт. Кирилла.

11.

     Возникновение самой идеи нового собора связана с осуждением “Трех глав”. В 543 г. Юстиниан опубликовал эдикт с осуждением Феодора Мопсуестийского, ряда писаний бл. Феодорита Киррского и одного письма Ивы Эдесского. Каждому из этих лиц была посвящена глава эдикта. Отсюда и выражение “три главы” (kefЈlaia, capitula). Но, конечно, вскоре “главы” стали ассоциироваться и с “головами” (kefal», caput), так как речь шла о посмертном осуждении трех человек.
     Как уже было отмечено выше, монофизиты постоянно обвиняли Халкидонский собор в несторианстве, не столько даже из-за самого ороса, столько из-за того, что многие халкидонцы затруднялись принять кирилловский теопасхизм, а также из-за того, что Собор официально реабилитировал двух критиков Кирилла — епископов Феодорита и Иву. Так как Юстиниан надеялся прийти к подлинному богословскому согласию между двумя партиями, он должен был найти достойный ответ на эти обвинения. Поддержка им скифских монахов в их утверждении, что воистину “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”, была первым шагом. Второй шаг был предпринят в 543 г., когда, решительно отвергнув оригенистское решение проблемы, Юстиниан опубликовал уже упомянутый выше эдикт в трех главах, спровоцировав таким образом начало серьезных богословских споров по этому вопросу, которые завершились принятием соборного определения 553 г.
     Текст Юстиниана не дошел до наших дней, хотя в общих чертах его содержание известно. Исчезновение текста вероятнее всего вызвано тем, что император желал сохранить для истории лишь окончательное суждение по этому вопросу, то есть решение Вселенского Собора 553 г., которое заметно отличалось от его собственного текста. Этот пример, как и многие другие, показывает ограничения византийской имперской власти в области церковных деяний.
     Богословие Юстиниана не возникло на пустом месте и не было вдохновлено монофизитами, как любят утверждать либеральные протестантские историки. Статус и авторитет антиохийского богословия по отношению к свт. Кириллу подвергался критике не только со стороны севериан, но и изнутри халкидонских кругов. Еще в 435 г. патриарх Константинопольский Прокл в своем весьма авторитетном “Томосе к армянам” охарактеризовал христологию Феодора Мопсуестийского как “непрочную паутину” и “словеса, написанные водой”. В 520 г., то есть в самый разгар халкидонской реакции, император Юстин I отозвалися о Феодорите как о “человеке, повсюду обвиняемом в ошибках в вере”, ибо он, вместе с Феодором Мопсуестийским, был связан с Несторием. Таким образом, как и в других случаях, Юстиниан не выдумывал новый вопрос, но пытался разрешить реальную проблему в отношениях с монофизитами.
     Естественно, возникал вопрос: можно ли осуждать посмертно, причем людей, которые, подобно Феодору Мопсуестийскому, скончались более века назад (428 г.) в общении с Церковью (хотя прецедент уже был создан в случае Оригена)? На это сторонники осуждения “Трех глав” отвечали, что Церковь есть Церковь живых и мертвых и вправе выносить суждение о каждом своем члене.
     Но другие вопросы были куда более серьезными. Как можно говорить об осуждении бл. Феодорита и Ивы, оправданных Халкидоном? Более того, Феодор Мопсуестийский вообще был повсеместно признан как известный герой борьбы против монофизитства и исповедник веры. Можно ли было осудить их, не бросив тень на сам Собор? И, наконец, не использовал ли Юстиниан, подобно Зенону и Анастасию, свою имперскую власть, чтобы навязать Церкви промонофизитскую политику?
     На это защитники осуждения “Трех глав” отвечали, что Феодорит и Ива не были осуждены лично; была осуждена лишь часть их писаний, а именно та, которая противоречила учению свт. Кирилла или была направлена либо против него лично, либо против Эфесского собора. Защитники осуждения “Трех глав” отмечали, что так как Феодорит и Ива осудили на соборе Нестория, значит, они сами и осудили все, что было “несторианского” в их писаниях. В конце концов, после обстоятельных дебатов все восточные патриархи согласились с этими доводами и подписали “Три главы”.
     Однако на Западе эти доводы не сработали. Для Запада, занявшего фундаменталистскую “халкидонскую” позицию (вполне сравнимую с фундаменталистской-кирилловской позицией севериан) это было новое нападение на Халкидон. О том, кто такие Феодор, Феодорит и Ива, почти никто ничего не знал кроме того, что они были халкидонцами. Логика позиции “западных” тут была такая: “Мы никаких “Трех глав” не читали, но Халкидон оправдал этих трех сирийских епископов, чего же вам еще нужно? Или вы опять хотите отречься от великого Собора и Томоса папы Льва?”
     Диакон Стефан, папский посол в Константинополе, прервал общение с патриархом Миной. Два западных епископа, проживавшие в столице на положении беженцев — Датий Медиоланский и Факунд Гермианский (Африка) — резко высказались против осуждения “Трех глав”. Их мнение выражало позицию большинства епископов в Италии и Африке. Папа Вигилий — друг и ставленник Феодоры — пытался выждать, ничего не предпринимая, но два римских диакона — Анатолий и Пелагий, — обеспокоенные его бездеятельностью, решили форсировать события. Они написали в Африку, предлагая созвать там собор, чтобы вынести решение по поводу того, что казалось им новым заговором против авторитета Халкидонского собора. Ответ на их запрос был составлен карфагенским диаконом Фульгентием Феррандом. Там провозглашалось, что бл. Феодорит и Ива были полностью оправданы их реабилитацией на Халкидонском соборе, и что все решения Собора были так же, как и Писание, непосредственно вдохновлены Святым Духом.
     В этот критический момент Юстиниан осознавал, что дальнейший прогресс его плана зависел от одного человека — папы Вигилия, и что возвышение папского авторитета, которым он занимался еще со времени правления Юстина I, теперь, наконец, сыграет свою роль — папа обеспечит послушание Запада и таким образом исполнит обещания, данные им Феодоре перед своим восхождением на Римский престол.
     Однако Вигилий, видя столь единодушное неприятие “Трех глав” на Западе, медлил и не давал ответа. Юстиниану пришлось послать ему весьма настойчивое приглашение посетить столицу, от которого папа уже не смог бы отказаться: в 545 г. в Рим прибыл отряд имперских солдат, чтобы с почетом везти Вигилия в Константинополь. Он тянул как мог и ехал туда больше года: очень долго он пробыл в Сицилии, где собрался ряд западных епископов, требовавших от него не поддаваться имперскому давлению. Папа также сделал остановку в Патрасе, где он хиротонисал Максимиана — ставленника Юстиниана на Равеннскую кафедру. Во время долгого отсутствия папы Максимиану удалось возвысить престиж своего города как центра имперской администрации в Италии, — даже выше престижа опустевшей римской кафедры. Бедный папа был зажат в угол!
     В начале 547 г. папа прибыл в Константинополь. Его встретили с невероятной помпой. Тем не менее вначале Вигилий решил сопротивляться и по совету своих западных помощников прервал общение с патриархом Миной. Тот в ответ также вычеркнул имя Вигилия из диптихов.
     Однако через полгода папа начал понимать всю отчаянность своего положения: обещания, данные Феодоре, нужно было выполнять, в Рим возвращаться он не мог (Рим в 546 г. был захвачен новым королем готов Тотилой). Вигилий пошел на попятный: он совершил совместную литургию с патриархом Миной и дал Юстиниану секретные письменные обещания осудить “Три главы”, если будет созван Собор под его председательством.
     Юстиниан дал ему такую возможность: в 548 г. был созван собор из 70 епископов, пока еще не принявших осуждение “Трех глав”. Папа занял кресло председательствующего и зачитал написанный им документ “Юдикатум” (Judicatum), в котором осуждались “Три главы” и вновь в самых сильных выражениях утверждался Халкидон.
     Однако удовлетворение Юстиниана происшедшим длилось недолго: наконец-то он понял, что папская власть совсем не пользовалась таким авторитетом на Западе, как ему казалось. Большая часть западных епископов напрочь отвергла “Юдикатум”. Написанные Факундом Гермианским “Двенадцать книг в защиту трех глав” получили самое широкое распространение, и даже римские клирики, прибывшие с Вигилием в Константинополь, отказались сослужить ему в св. Софии на Рождество 549 г. Епископы в Италии, Африке, Далмации, Иллирии и Галлии высказывали резкие протесты. Карфагенская церковь даже отлучила папу Вигилия впредь до раскаяния и послала протест Юстиниану. Юстиниан (Феодора скончалась в 548 г.) понял, что одного авторитета папы недостаточно. Он стал готовиться к созыву Вселенского собора. Попутно Юстиниан предпринял меры, чтобы убрать лидеров оппозиции: Репарат Карфагенский был отправлен в ссылку, также как и Зоил Александрийский, вдруг отказавшийся от поддержки осуждения “Трех глав”.
     Тем временем Вигилий вновь переменил позицию. Он объявил об отзыве “Юдикатума” и в страхе перед императорским возмездием спрятался в церкви св. Петра в Константинополе (что было весьма символично). Последовала безобразная сцена. Полиция пыталась силой вытащить его из алтаря. Вигилий, который был крупным и физически сильным человеком, ухватился за одну из ножек престола и не отпускал, покуда она не подломилась и престол едва не обрушился на него. Народ, возмущенный таким безобразием, напал на полицию, и она ретировалась. Лишь после того, как великий полководец Велизарий, завоеватель Италии, лично дал папе гарантии безопасности, тот согласился вернуться в свой дворец. Вскоре после этого папу посадили под домашний арест. 23 декабря 551 г. он вновь бежал и нашел новое убежище в церкви св. Евфимии в Халкидоне (вновь весьма символично — в этой церкви проходил IV Вселенский собор), откуда стал рассылать письма по всей Империи с жалобами на все насилия, которые ему приходится претерпевать, и с призывами ко всем верным хранить верность четырем Вселенским соборам.
     Лишь после новых гарантий и после личных извинений, принесенных патриархом Миной и Феодором Аскидой, он вернулся в Константинополь и, одобрив исповедание веры нового патриарха Константинопольского Евтиха, вступил с ним в общение.
     Собор собрался в св. Софии в 553 г. Он не был продолжительным — первое его заседание было 5 мая, а восьмое и последнее — 2 июня. На нем присутствовало всего 145 епископов, опять большей частью восточные (лишь 5 епископов были из Африки и еще три из Иллирика), в том числе патриархи Константинопольский, Александрийский и Антиохийский и легаты Иерусалимского патриарха (Евстохий Иерусалимский не мог отлучиться из своего города из-за проблем с оригенистами). Вигилий, почувствовав свою силу, отказался прибыть на собор, заявив, что там недостаточно западных епископов. В истории Церкви это был второй Собор (после Собора 381 г.), признанный вселенским, на котором не было представителей римского престола и который собрался вопреки пожеланиям папы.
     На первом заседании, проходившем под председательством Евтихия Константинопольского, было зачитано письмо императора, написанное в несколько извинительном тоне. Юстиниан писал, что все его предыдущие действия — эдикты, имперское исповедание веры и т. д. — были не более чем консультацией с епископатом, что он провел переговоры со всеми патриархами, включая папу, и что все они согласились осудить “Три главы”, и теперь лишь остается официально утвердить это всеобщее решение на Соборе.
     Отцы Собора решили предпринять новую попытку, чтобы обеспечить присутствие Вигилия. Ему было послано три очень почтительных приглашения, доставленные лично тремя патриархами и высокопоставленными имперскими чиновниками. Тем не менее он отказался прийти и через несколько дней прислал императору изложение собственного мнения по поводу “Трех глав” — Constitutum, подписанный шестнадцатью епископами и тремя римскими клириками, в том числе ученым диаконом Пелагием. В этом документе осуждались шестьдесят положений из трудов Феодора Мопсуестийского, но папа наотрез отказывался осудить Феодора лично, так как он умер в общении с Церковью, а мертвых нельзя отлучать от этого общения. Более того, — писал Вигилий, — ни Феодорит, ни Ива не подлежат осуждению, так как они были полностью оправданы Халкидонским собором. Папа Вигилий завершил Constitutum анафемой против тех, кто выступает за осуждение “Трех глав”.
     Юстиниан отказался признать Constitutum легитимным документом, заявив, что располагает письменным свидетельством, что Вигилий уже сам осуждал “Три главы” и таким образом, написав Constitutum, папа лишь осудил самого себя. На седьмой сессии император действительно предъявил Собору несколько писем Вигилия, в которых тот отстаивал мнение, выраженное в 548 г. в Юдикатуме, и секретные обещания Вигилия (данные в 550 году), где он “на четырех Евангелиях” клялся Юстиниану сделать все для осуждения “Трех глав”. На основании этого Вигилий, как осуждавший “Три главы” в течение семи лет, а теперь противящийся соборному волеизъявлению Церкви, был низложен и отлучен от причастия. Приняв такое решение, отцы Собора заявили, что оно служит сохранению единства с апостольской кафедрой Ветхого Рима, убирая с нее лицо, недостойно ее занимающее.
     На последнем, 8-м заседании собора (2 июня) был принят итоговый документ, завершающийся 14 анафемами. В документе одобрялось направление политики Юстиниана в последние годы. Четыре собора были вновь провозглашены Вселенскими; было утверждено кирилловское понимание Халкидона; использовались теопасхитские формулы; были приняты 12 анафем против Нестория и даже, наряду с халкидонским оросом о “двух природах”, знаменитая кирилловская формула “одна природа Бога Слова воплощенного” была признана законной в свете халкидонского определения: специально оговаривалось, что тут Кирилл употреблял слово природа в смысле “ипостась”. Тем самым халкидонская формула была истолкована в приемлемых для всех смыслах, открывая дорогу для примирения с монофизитами. Осуждение “Трех глав” приняло форму, которую дал ему Юстиниан: Феодор Мопсуестийский был осужден лично; у бл. Феодорита и Ивы была осуждена лишь часть их писаний — письма Феодорита, направленные против Эфесского собора и против свт. Кирилла, и письмо Ивы к Марию Персу.
     Благодаря наработкам Леонтия Иерусалимского был сохранен весь вес кирилловской сотериологии: Бог Нового Завета — не просто Небесный творец и Судия, Он любит Свое творение и лично делает плоть человеческую Своей Собственной, даже в ее падшем состоянии и даже в самой смерти, чтобы вернуть творение в общение с Собой. Но были сохранены и все лучшие достижения антиохийской эгзегезы в лице бл. Феодорита Киррского, чья героическая борьба против Евтиха осталась неотъемлемой частью Церковного Предания, так же как и учение об “обожении” свтт. Афанасия и Кирилла.
     Конечно, такая позиция подразумевала некий методологический и терминологический плюрализм. Согласно V Собору, можно говорить и о “единой природе Бога Слова воплощенного”, и употреблять халкидонскую терминологию. Можно даже согласиться с Севиром, что две природы различаются лишь “умственно” (™n qewr…v), если принять и то, что обе они сохраняют все свои характеристики, конкретно явленные в жизни Иисуса.
     Этот подход был подлинно “кафолическим” и Собор — подлинно вселенским, ибо он ради отпавших согласился на плюралистическое использование терминов, признав, что ни один из них не в состоянии выразить единую Истину. В этом смысле решения 553 г. можно назвать “экуменическими” в лучшем смысле этого слова, ибо они были приняты во многом ради заблудших, дополняя умолчания и терпеливо разъясняя то, что кого-то ранее могло скандализировать.
     Папа Вигилий через 6 месяцев сдался: он написал покаянное письмо патриарху Евтихию и присоединился к решениям собора. Сославшись даже на пример бл. Августина, также написавшего “Retractationes” (“Отречение”), он заявил, что дальнейшее изучение отцов убедило его в еретичестве “Трех глав”, и теперь он также их анафематствует. 23 февраля 554 г. он опубликовал “Второй Constitutum”, где повторил вышесказанное, заявив о своей верности Халкидону и выразив сомнение в подлинности письма Ивы к Марию. Это последнее мнение, направленное на сохранение авторитета Халкидонского собора, поддерживалось и самим Юстинианом и допускалось в определении 553 г.
     После всех этих событий имя Вигилия было восстановлено в диптихах, и он направился назад в Рим, благо тот в 552 г. был вновь занят византийскими войсками под командованием второго великого имперского полководца — Нерсеса. Однако по пути домой папа умер в Сиракузах в 555 г.
     На Востоке собор был легко принят всеми, кроме монофизитов — они так и не смогли поверить, что принятие Халкидона не станет отступлением от свт. Кирилла: раскол уже был укоренен, а необходимое взаимное доверие между “имперской” Церковью и монофизитскими общинами после всех правительственных вмешательств в епископские назначения и смещения, после кровавых столкновений на улицах Александрии и других городов было безвозвратно утеряно.
     На Западе противление Собору исходило из лагеря халкидонцев. Но западный халкидонизм сильно отличался от восточного. Латинские богословы лучше понимали язык Томоса папы Льва, чем свт. Кирилла. Они не только не видели необходимости в осуждении никому неизвестных давно почивших восточных епископов, о которых они знали лишь то, что те боролись против монофизитства и поддерживали Халкидон, но напротив, считали осуждение чрезвычайно опасным. И, наконец, относясь к Римской церкви с законным почтением, западные епископы вовсе не считали, что одобрение Собора 553 г. Вигилием служило в той или иной степени гарантией его истинности.
     На Западе, в особенности в тех провинциях, которые были освобождены его армиями, Юстиниан применял самые жесткие меры для признания собора. Целый ряд африканских и иллирийских епископов был отправлен в ссылку. Однако север Италии, объединенный вокруг Павлина, митрополита Аквилейского, оказал резкое сопротивление. К Аквилее присоединились епископы Лигурии, Эмилии, Венеции, Истрии и Далмации, а также те из иллирийских епископов, которым удалось бежать от имперского гнева. Начался раскол, и так как север Италии в 568 г. был завоеван арианами-ломбардами, Аквилейский раскол не мог быть подавлен силой и существовал до VII в.
     В самом Риме на престол взошел новый папа — диакон Пелагий, который вместе с Вигилием был в Константинополе и постоянно советовал ему противиться осуждению “Трех глав”. В 553 г. он был арестован. К 555 г. он признал необходимость осуждения “Трех глав”. Естественно, его популярность на Западе срезу же резко упала, и 16 апреля 556 г. полководец Нерсес смог отыскать лишь двух епископов, которые и хиротонисали Пелагия как папу. Он ничего не мог сделать, чтобы предотвратить отход Северной Италии во главе с Павлином Аквилейским от общения с Римом.

12.

     Было бы анахронизмом объяснять непосредственное вмешательство императора Юстиниана в богословские дебаты его времени как действия циничного политического деятеля, заинтересованного прежде всего в административном порядке и эффективном правлении. И он и его жена Феодора считали, что эти христологические вопросы необходимы как для подлинного духовного благосостояния общества, так и для их собственного вечного спасения. Насильственные меры, которые он считал необходимым предпринимать против тех, кто ему противился, были выражением обязанностей христианского императора, как он сам их понимал — то есть награждать добродетель и исправлять ошибки своих подданных. Он не считал непогрешимым лично себя — и, следовательно, довольно часто менял тактику, — но и не думал, что кто-либо иной может быть свободен от ошибок. Он безусловно принимал традиционную христианскую концепцию, по которой епископский собор был самым высоким и наиболее надежным свидетельством об Истине, хотя иногда и считал, что заранее знает это свидетельство и пробовал посредством своих эдиктов о вере провести его в жизнь более “дешево” и быстро. Характерно, что ни один из этих эдиктов не был принят Церковью сам по себе и в конце концов все они обсуждались и дискутировались на собраниях епископов.
     Возможно, лучшей иллюстрацией к личному увлечению Юстиниана богословскими вопросами является его неожиданная попытка в самом конце своей жизни навязать Церкви учение автартодокетизма. Историк Евагрий пишет об этом эпизоде в трагических тонах: “Юстиниан, уклонившись от прямого пути учения Церкви, впал в терние и пошел по пути, чуждому апостолам и отцам”. Никакой политической причины для такого шага у Юстиниана не было. Автартодокетизм был учением, которого придерживались некоторые монофизиты, утверждавшие, что Тело Христа было нетленным (Ґfqartoj)[3] еще до Его Воскресения, и что, следовательно, Его человеческая жизнь на земле радикально отличалась от жизни других людей. Севир резко отвергал это учение и боролся против него, дискутируя против его автора Юлиана Галикарнасского и египетских гайанитов. Тем не менее автартодокетизм не был специфически монофизитским учением, ибо некоторые его последователи, включая самого Юстиниана, были убежденными халкидонцами.
     Престарелый император был готов опубликовать эдикт в поддержку автартодокетизма и даже успел отправить в ссылку патриарха Евтихия, выступившего против этого. В Антиохии патриарх Анастасий собрал собор ста восьмидесяти епископов, также выступавших против действий императора. Однако, похоже, Юстиниан так и не успел издать эдикт, так как 14 ноября 565 г. в возрасте 82 лет он скончался.
     Такая личная вовлеченность в богословские проблемы — несомненно в случае автартодокетизма весьма ошибочная — проясняет общую канву религиозной мысли Юстиниана. Современные историки не слишком его жалуют, отмечая, в частности, “зигзагообразные” свойства его политики. Однако за исключением автартодокетизма эти “зигзаги” касались тактики и методов, а не содержания. Юстиниан даже и не думал отказываться от Халкидона, но с самого начала своего правления считал, что было бы исторической и богословской ошибкой толковать Халкидон как отказ от свт. Кирилла Александрийского. Мы уже неоднократно отмечали, что ни отцы Халкидонского собора, ни папа Лев не собирались отступать от свт. Кирилла. Однако несмотря на этот “кириллизм” Халкидона, старая христология Феодора Мопсуестийского, которая действительно никак не могла быть совместима с кирилловской, продолжала процветать в определенных кругах, и ее приверженцы могли получать некоторое внутреннее удовлетворение, толкуя халкидонское определение в своем смысле. Выше уже отмечалось, что на самом деле Феодор Мопсуестийский, а не Несторий был настоящим учителем и лидером того, что в V и VI вв. условно называлось “несторианством”. Более того, христиане, прошедшие школы Эдессы и Нисибина и после триумфа Кирилла в 431 г. эмигрировавшие в Персию — те, кого мы называем несторианами — сами практически не ссылались на имя несчастного патриарха константинопольского, но лишь почти исключительно на Феодора.
     Если действительно, как считают современные историки, монофизиты-севериане не отходили от кирилловской христологии, то разве Юстиниан был неправ, пытаясь отвести от халкидонского православия подозрения в “несторианстве”? И разве не неизбежно было для того, чтобы этого достичь, осудить Феодора точно так же, как монофизиты осудили собственного экстремиста Евтиха и отвергли те писания халкидонских богословов Феодорита и Ивы, которые были если и не “несторианскими”, то уж, во всяком случае — “мопсуестийскими”? Это решение было необходимым, что и подтвердилось его принятием такими уважаемыми в VI в. фигурами из халкидонского лагеря, как патриарх Ефрем Антиохийский, александриец Нефалий и Леонтий Иерусалимский, которые искренне приняли постановление V Вселенского Собора.
     Конечно, гораздо сложнее защищать использование Юстинианом насильственных методов и изворотливость политики Феодоры в вопросах церковных. Но Юстиниан был сыном своего века и ничем в этом не отличался от практически всех своих современников. Поэтому винить в этом следует не столько его лично, сколько всю византийскую имперскую идеологию и систему, а также вообще все формы теократических обществ, весьма распространенных на Востоке и на Западе вплоть до начала новой истории.
     Тем не менее следует признать, что как гражданская, так и церковная политика Юстиниана в конце концов окончилась провалом. Запад надолго удержать не удалось, а Империя было слишком обескровлена, чтобы противостоять новым опасностям. Но тогда вряд ли кто-то смог бы это предвидеть.
     Тактические уступки Феодоры привели к созданию отдельной монофизитской церкви, что сделало восстановление единства куда более сложным делом, а использование военной силы и административных мер преобразовали лояльную оппозицию в фанатичное движение сопротивления. На самом деле и дипломатические, и насильственные меры, применявшиеся имперскими властями, нейтрализовали возможный эффект разумного “экуменического” подхода, выраженного на соборе 553 г.
     Результаты были трагичными. Монофизиты окопались в формальных границах кирилловской христологической терминологии, наотрез отказываясь признать, что Халкидон, поддерживая целостность отличимой и активной человеческой природы Христа, лишь усилил утверждение свт. Кирилла, что “Один из Святой Троицы истинно (то есть по-человечески) был рожден от Девы Марии и истинно (то есть по-человечески) страдал на Кресте”. Те, кто отвергал Халкидон, на самом деле отвергали ту кафолическую терминологическую гибкость, которая делает Предание Церкви живым Преданием, всегда с любовью открытым для обсуждения проблем, которые могут тревожить братьев, также нуждающихся в спасении. Этот “братолюбивый дух”, заботящийся и о единстве с православным Западом, был выражен как на Халкидоне, так и на V Соборе. Но собор состоялся слишком поздно, и вся добрая воля, выраженная на нем, не смогла предотвратить раскола.
     О Юстиниане часто говорят как о последнем римском императоре и первом византийском василевсе. В истории он остался не только как император-богослов, но в первую очередь как законодатель. Его знаменитый Кодекс вместе с дигестами и новеллами, то есть новыми законами, отразил его мечту о вселенском и христианском римском порядке. Через него римское право стало доступным и Западу, и Востоку, начиная с периода раннего средневековья, и, через законодательство Наполеона, дошло до сегодняшнего дня.
     Трудно переоценить вклад Юстиниана в историю церковных институтов, в дисциплинарное и нравственное законодательство, в византийское и средневековое понимание Церкви и общества. Основное направление законодательства Юстиниана следовало принципам, установленным во время Константина и Феодосия I (см. выше). Но вклад Юстиниана был куда более всеобъемлющ. Несколько разделов Кодекса посвящены в мельчайших подробностях церковной собственности, обязанностям клириков, правам епископов в различных гражданских процессах, монашеской дисциплине и ограничениям в правах, накладываемым на еретиков. 6-я и 123-я новеллы являются полным уставом имперской Церкви, который основывается прежде всего на существующем каноническом праве, разработанном на соборах, но покрывает и области, не затронутые соборными канонами. Более всего известны правила о запрете женатых епископов и формулировка Пентархии. Мы уже говорили о нежизненности и “идеальности” этой теории: например, в нее никак не вписывались Кипр, Юстиниана Прима (родной город Юстиниана, которому он дал это имя и статус автокефальной епископии во главе Дакийской диоцезы), восточные христианские церкви и монофизиты; да и Рим никак не мог называться патриархатом Запада. На самом деле результатом всей деятельности Юстиниана стало фактическое первенство Константинополя на Востоке и резко сократившийся авторитет других древних восточных патриархатов.
     Но, наверное, самое верное для того, чтобы понять подлинное видение Юстиниана — это посетить поражающие воображение остатки его строительной программы. Очень многое из нее сохранилось и сейчас. Среди самых известных — мозаики в Равенне и монастырь Преображения Господня (сейчас более известный под именем св. Екатерины) в Синайской пустыне. Он был построен Юстинианом на месте, где Бог говорил с Моисеем из Неопалимой купины. Монастырь предназначался на роль форпоста халкидонского христианства в пустыне близ Красного моря, населенной арабскими племенами. Главная базилика монастыря была построена для поминовения Феодоры. И сейчас надписи на внутренней стороне потолочных балок гласят: “Памяти и упокоению блаженной памяти императрицы Феодоры” и свидетельствуют о трогательной любви императора к жене, соратнице и верной спутнице жизни.
     Самое главное творение Юстиниана — это, несомненно, Великая Церковь — собор св. Софии. Главная базилика имперской столицы, посвященная Христу — Премудрости Божией (1 Кор 1:24), была впервые построена Констанцием. Она сгорела в 404 г. во время волнений, связанных с ссылкой свт. Иоанна Златоуста, была вновь отстроена Феодосием II, но во время восстания Ника в 532 г. полностью сгорела. Новый великолепный храм был отстроен за 5 лет (532–537) архитекторами Артемием Тральским и Исидором Милетским. Он был освящен на Рождество 537 г.
     Наполненный светом громадный интерьер Великой Церкви был покрыт гигантским куполом, символизировавшим нисхождение Неба на землю. Стены были украшены золотыми мозаиками и разноцветными мраморными плитами. Массивные колонны были свезены с разных концов Империи, в том числе даже из разрушенного храма Зевса в сирийском городе Баальбеке. Надпись на золотом престоле гласила: “Твоя от Твоих Тебе приносяще рабы Твоя император Юстиниан и Феодора”.
     Впечатление, производимое собором (самым большим в христианском мире до XII в., когда началось сооружение гигантских готических соборов на Западе) было таковым, что до самого падения Константинополя в 1453 г. он оставался духовным центром всего восточного Православия.

А. Дворкин


*Продолжение. Начало см. “Альфа и Омега”, №№ 1 (8), 2/3 (9/10), 4 (11) за 1996 г. Список использованной литературы см. в № 2/3 (9/10). Главы из курса печатаются в сокращении.

[2]“Энотикон” императора Зенона — императорский указ, которым запрещалось обсуждать проблему природ и ипостасей во Христе; в нем косвенно осуждался Халкидонский собор.

[3]Православие учит, что тело Христа “тленно” в смысле подверженности страданию, но “нетленно”, ибо неразрушимо и не распадается на составные элементы. Автартодокеты полностью отрицали “тленность” тела Спасителя. — Ред.

 

© А. Л. Дворкин, 1997

 


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА    

СОДЕРЖАНИЕ НОМЕРА 

АРХИВ