ГЛАВНАЯ 
СТРАНИЦА 

СОДЕРЖАНИЕ 
НОМЕРА

АРХИВ



№ 4 (11) 1996

А. ДВОРКИН

ИЗ ИСТОРИИ ВСЕЛЕНСКИХ СОБОРОВ
(материалы к учебному курсу “История Церкви”)

Третий Вселенский Собор

1.

     II Вселенский собор подвел черту под тринитарными спорами. Трагедия свт. Иоанна Златоуста произошла в богословское междувременье. Теперь время поставило новый вопрос: вопрос о Личности “исторического Иисуса”. Как в Личности жившего на Земле в конкретном месте в конкретное время Иисуса из Назарета совмещались Божественные и человеческие черты? Церковь знала, что Он был и Богом, и человеком. Но как это было возможно? Как Божество и человечество совмещались в одной Личности? Объяснить это было чрезвычайно важно, так как от правильного понимания Боговоплощения и его сотериологического значения зависело наше спасение.
     В IV в. существовали две интеллектуальные школы, по-разному подходившие к христологической проблеме: александрийская и антиохийская. Разность их подходов ученые пытались выразить следующими противопоставлениями: Александрия: аллегория, эллинский ум, платоновские методы. Антиохия: конкретика, семитский ум, аристотелевские методы. Но, конечно, эти противопоставления далеко не абсолютны и в какой-то мере условны; достаточно сказать хотя бы, что главными богословами и той и другой школы были греки, оперировавшие вполне эллинскими категориями. И в трудах такого типичного представителя антиохийской школы как свт. Иоанн Златоуст так же трудно найти какое-либо семитское влияние, как и в писаниях свт. Афанасия Александрийского.
     Думается, более удачно выражают различие двух школ две формулы христологической мысли: в Антиохии богословы говорили о Слове вочеловечившемся; в Александрии — о Слове воплотившемся (ключевым текстом тут является Ин 1:14 — “Слово стало плотью”). Или, согласно о. Георгию Флоровскому, Антиохия представляла традицию антропологического максимализма и никогда не упускала из виду полноту человеческой природы Христа, тогда как Александрия говорила в первую очередь о божественности Слова, ставшего плотью, то есть телом, разрабатывая традицию антропологического минимализма.
     При этом следует отдавать себе отчет в том, что евангелист Иоанн, хотя и писал по-гречески, мыслил в категориях иудейской традиции. Для него слово ‘плоть’ (басар) не носило оттенок чисто материальной реальности, а обозначало живое тварное существо вообще, единство души и тела. Поэтому было бы несправедливым обвинять александрийцев в том, что они упускали из виду живую душу Спасителя. Однако читая их творения по-гречески, то есть на языке, в котором термины, относящиеся к материальному и духовному, различаются очень четко, можно подумать, что, согласно александрийской христологии, Бог-Слово воспринял лишь материальную сторону человечности, то есть плоть как тело, а не как полноту душевнотелесной человеческой природы. Александрийское учение, доведенное до крайности, было чревато докетизмом — растворением человечества Христа в Его Божестве; антиохийское же, также в крайности своей, могло привести к адопционизму[1].
     Мы уже говорили о знаменитом антиохийском учителе Диодоре Тарсийском и о тех двусмысленных выражениях, которые он допускал. Например, обсуждая “рожденную” природу Христа, Диодор возражал против утверждения, что Бог-Слово родился дважды: один раз “прежде всех век”, а второй раз — как человек, от Марии Девы. Диодор предпочитал говорить, что, согласно Своей природе, Христос рожден от Отца до начала времен как Бог, тогда как Тот, Кто родился от Марии, сделался Его храмом, Его обителью. Такого рода понимание логично и может быть подкреплено образами из Писания. Например, в 9-й главе книги Притч говорится, что Премудрость выстроила себе дом на семи столбах. Антиохийцы понимали Премудрость как Логос, а храм как человечество Иисуса Христа. И действительно, в Ин 2:19–21 Спаситель говорит о Своем теле как о храме. Исходя из такого в некотором отношении буквального толкования отдельных библейских текстов, Диодор говорит о Сыне Божием и об Иисусе, Сыне Марии (Который есть лишь храм, обитель Слова) как “о двух сынах”. Но, как мы уже писали, сам Диодор, при всей двусмысленности ряда своих выражений, остался в границах Православия и числится в наших святцах как исповедник и учитель Церкви.
     Другим важным антиохийским автором был Феодор Мопсуестский (†428 г.), современник и друг свт. Иоанна Златоуста. Он был великим экзегетом и оставил нам множество комментариев на Писание. Он полемизировал против Аполлинария и в этой своей полемике зашел слишком далеко; можно сказать, что он и был настоящим несторианином.
     Личность Христа у него явно двоится. Различая между Богом и человеком во Христе, он раздваивает Его Личность. По его мнению, лишь в виде благочестивого преувеличения можно говорить, что Бог страдал и умер, или что Иисус творил чудеса, но настоящий богослов знает, что это не так. То же самое относится и к слову “Богородица”: земная женщина не может родить вечного Бога, и, следовательно, называть Деву Марию таким образом может лишь безграмотный крестьянин.
     Когда Феодора спрашивали прямо, он говорил, что Христос одно Лицо. Но термин, который он употреблял, это просопон, а не ипостась. Греческое слово prТswpon означает скорее маску, личину, то есть то, что не имеет глубокой и неотъемлемой внутренней связи с личностью, что-то, что можно легко надеть, а затем так же легко снять. Понятно, что это слово плохо выражает идею ипостасного единства двух природ Спасителя. У Феодора две природы — две ипостаси лишь соприкасаются (от sinЈfeia ‘сцепление’) в одном просопоне, что предполагает возможность разделения.
     Говоря о Деве Марии, родившей двух сынов — человека и Бога, Феодор, по существу, впадает в адопционизм. Его богословие можно понять лишь однозначно: Мария родила ребенка, в которого пожелал вселиться Бог.
     Павел Самосатский считал, что Иисус был усыновлен Богом при крещении. Празднование Рождества в ранней Церкви началось во многом как реакция на такое понимание природы Спасителя: празднование рождественского цикла указывало на то, что Христос был Богом с самого начала человеческой жизни.
     Феодор со своей стороны утверждал, что усыновление произошло еще во чреве матери, путем объединения “двух сынов”. Это и явилось богословской базой для несторианства и причиной того, что сам Феодор был осужден как еретик в 553 г.

2.

     Богословие Феодора Мопсуестского о воплощении для александрийцев звучало не только как антиаполлинаризм[2], но как вызов всей их богословской традиции.
     С 412 по 444 г. папой Александрийским был свт. Кирилл (племянник Феофила). Кирилл — блестящий богослов — был убежденным противником Феодора Мопсуестского. В своем комментарии к Евангелию от Иоанна он, не называя имен, резко критикует тех, кто считает Христа лишь главным примером пророческого вдохновения и благодати, и тех, кто говорит о “двух различных природах” после их соединения. Тем не менее этот спор остался лишь на бумаге: Феодор был очень мирным человеком, он поддерживал добрые отношения с Кириллом и даже посвятил ему свой комментарий на книгу Иова.
     Однако, к сожалению, мирный характер спора долго не продлился. Кирилл Александрийский, помимо богословия, был еще и политиком, и весьма страстным человеком, и пламенным борцом, причем не только кабинетным. Он боролся с остатками древних ересей, с иудаизмом и языческой культурой.
     Интеллектуальная, ученая элита столицы Египта была языческой. Префект Египта Орест очень серьезно относился к своим обязанностям защиты фактической свободы веры, что весьма раздражало христиан, а особенно монахов. Свт. Кирилл был в открытой борьбе с ним. Среди трудных задач префектуры было спасение евреев от погромов. Орест арестовал вождя толпы погромщиков Иерака и наказал его как провокатора. Приверженцы Кирилла стали угрожать евреям расправой. Евреи не выдержали и напали первыми, устроив “превентивный” погром. Христиане ответили разгромом синагоги и всего еврейского квартала, что на следующее утро было одобрено Кириллом. Таким образом Орест имел все основания считать Кирилла силой бунтарской, тем более, что ему повиновалась целая армия нитрийских монахов. Разгромив у себя оригенизм, они искали, кого бы погромить еще. Кто-то натравил их на “язычника” Ореста. Толпа монахов бросилась штурмовать его дом, а один из них, Аммоний, бросив камень, даже раскроил Оресту голову. Орест отдал приказ войскам оттеснить их. В возникшей сумятице Аммоний был задавлен насмерть. Кирилл демонстративно устроил ему торжественные похороны и объявил его мучеником; правда, историк Церкви Сократ ехидно замечает, что если Аммоний и был жертвой, то только собственной глупости.
     Орест также покровительствовал известной философессе, профессору неоплатонической философии Ипатии, знаменитой к тому же своей красотой и добродетелью. В окружении свт. Кирилла ее считали вдохновительницей административных мер Ореста в пользу религиозной терпимости. В 415 г. толпа напала на нее на улице и, подвергнув страшным мучениям, растерзала на части. Многие историки обвиняют в этом Кирилла; на самом деле мы не знаем, произошло ли это убийство с его ведома, скорее всего — нет.
     Все происходившее следует видеть в соответствующем контексте — в контексте борьбы язычества и христианства. Христиане видели в язычестве ложь, порабощающую человека, и страшный соблазн для своих собратьев. Их отношение к язычеству можно сравнить с нашим отношением к коммунизму и всем его остаткам, пронизывающим нашу жизнь. Нам говорят, что нужно оставить коммунистические памятники и всю коммунистическую символику, так как это — часть истории нашей страны. Однако я очень хорошо понимаю людей, свергающих памятник Ленина, и сам не дождусь момента, когда с башен Кремля снимут красные звезды: слишком свежа моя память и слишком болезненны воспоминания, тем более, что коммунизм сегодня, как и язычество тогда, продолжает оставаться соблазном для многих моих сограждан...
     Чтобы оценить по достоинству личность свт. Кирилла, нужно обратиться к его богословским взглядам и писаниям. И тут мы видим совсем другое...

3.

     В 428 г. в Константинополе была повторена история с приглашением свт. Иоанна Златоуста: на пост архиепископа был вновь приглашен блестящий проповедник, ученый и аскет из Антиохии — игумен одного из тамошних монастырей — Несторий. Это произошло в апреле 428 г.
     Несторий сразу же дал понять, что стремится оказаться на уровне своего знаменитого предшественника Златоуста. Главной своей задачей он объявил борьбу с ересями, и прежде всего с аполлинаризмом. Во вступительной речи, обращенной к императору, Несторий заявил ему: “Дай мне землю, очищенную от еретиков, и я дам тебе небо. Царь, раздави со мною еретиков, и я раздавлю с тобою персов”.
     Через пять дней после вступления в должность Несторий распорядился закрыть арианскую церковь в Константинополе. Ариане (то есть наемники-готы, из которых состояла имперская гвардия) тут же подожгли ее, после чего сгорел весь квартал, а Несторий получил кличку “Поджигатель”. По настоянию нового архиепископа правительство возобновило все старые законы против еретиков. Несторий организовал настоящее гонение. Все секты были вновь объявлены незаконными, их храмы отбирались, а имущество конфисковывалось. Новый архиепископ быстро восстановил против себя жителей столицы, запретив с церковной кафедры театры, пение, концерты, танцы и атлетические состязания.
     Но наибольшее противостояние Несторию началось, когда он ополчился против термина “Богородица”, ссылаясь на своего учителя Феодора Мопсуестского, писавшего: “Безумие говорить, что Бог родился от Девы. Родился от Девы тот, кто имеет природу Девы, а не Бог-Слово <...> Родился от Девы тот, кто от семени Давидова”. Но писания Феодора не были известны вне круга ученых богословов, а Несторий стал проповедовать все это с амвона.
     Так, он говорил, что Дева Мария родила человека, Эммануила, с которым соединилось предвечное Слово Божие. Следовательно, она не Богородица, а Человекородица, или Христородица. Можно даже говорить — Богоприимица (QeodТcoj), но не QeotТkoj. Ведь всякая мать рождает только тело, а душа — от Бога. Нельзя же мать назвать “душеродицей”. Конечно, говорил Несторий, если неграмотной черни нравится говорить “Богородица”, то пусть ее — в виде благочестивого преувеличения мы можем это допустить. Однако истинные просвещенные христиане понимают всю абсурдность такого словоупотребления. Лишь имя Христос означает обе природы, и лишь к нему можно применять и Божественные, и человеческие действия и признаки. Но к имени Бог дозволительно относить лишь действия Божественные, а к Иисусу, как к человеку — только человеческие. Нельзя сказать “предвечный младенец” или “Бог питался млеком”... Ну и так далее...
     Несторий не скрывал своих взглядов, но даже сам рекламировал их, рассылая свои проповеди другим епископам — в частности, в Рим и в Александрию. Свт. Кирилл Александрийский, прочитав проповеди Нестория, насторожился. А тут еще в Константинополь прибыло четыре александрийских клирика с жалобами на Кирилла. Император Феодосий отправил их к Несторию. Тот, разобрав их дело, нашел их правыми и послал Кириллу письмо со строгим выговором. Этого уж гордый Александрийский папа никак не мог стерпеть.
     В конце 428 г. в своем очередном окружном послании, где объявлялась дата Пасхи, свт. Кирилл открыто подверг резкой критике учение Нестория. Критика продолжилась в “Послании к монахам” и в письме к самому Несторию с просьбой пресечь вызванный им “вселенский соблазн”.
     Главным в богословии свт. Кирилла является наше спасение. Вся сущность спасения, весь смысл христианства, по свт. Кириллу, — в единстве Бога и человека во Христе, в той единственной Личности, в Которой все люди “соприкасаются” с Отцом. В несториевском отвержении слова “Богородица” он увидел умаление и отрицание этого факта. Свт. Кирилл ввел понятие “ипостасного единства” двух природ Христа. Став Эммануилом, Бог-Слово сделал человеческую природу с ее телом Своей собственной. Поэтому можно сказать, что Сам Бог родился, возрастал, голодал и жаждал, страдал и умер. Для свт. Кирилла плоть Иисуса была воистину телом Бога, Его рука — рукой Бога и т. д., следовательно, Дева Мария была воистину Матерью Божией — Богородицей.
     Для спасения человека Бог должен в действительности стать человеком, воспринять человеческую природу, человеческое естество. Если же эта встреча Бога и человека не состоялась во Христе, то тем более невозможна она и для нас, а следовательно, невозможно и наше спасение.
     Отвечая Несторию, свт. Кирилл говорит — да, мать — не “душеродица”, точнее, не только “душеродица”. Ведь человек состоит из души и тела, но он не есть “душа и тело”. Ведь мы называем человекоубийцу “душегубом” — по важнейшей части человека. Следовательно, и название Богородица — самое верное.
     Согласно свт. Кириллу, спасение для нас осуществляется путем жизни в Церкви и достигает каждого человека через Евхаристию. Без животворящего Слова Божия, находящегося в мистическом и реальном единстве с плотью, Евхаристия становится людоедством, а участие в ней — бессмыслицей. В Евхаристии Дух обожествляет человеческую плоть Иисуса и, приобщаясь к ней, мы спасаемся через участие в жизни Бога.
     Эта теоцентричность и антропологический минимализм христологии свт. Кирилла мешали ему говорить о человеческих качествах Христа. Опасность виделась ему с другой стороны, и поэтому он несколько пренебрегал подчеркиванием человеческой природы Спасителя.
     Другая слабость свт. Кирилла — нечеткая терминология, в частности — взаимозаменяемое употребление слов “ипостась” и “природа”. Он использовал выражение Аполлинария: Единая природа Бога-Слова воплощенного (m…a fЪsij toа Qeoа LТgou sesarkwmљnh). Правда, нужно сказать, что он не подозревал о его источнике и думал, что оно принадлежит свт. Афанасию.
     Ошибка свт. Кирилла состояла в том, что он не сумел последовательно применить христологию отцов-каппадокийцев, то есть установленное ими различие между “ипостасью” и “природой”, к своим христологическим высказываниям. Помимо этого, он делал слишком большой упор на божественности Христа, в ущерб Его человеческой природе. Этот “перегиб” его богословия будет выправлен лишь на Халкидонском соборе.

4.

     Но вернемся к письму свт. Кирилла Несторию с опровержением его взглядов. Новый архиепископ Константинопольский слишком хорошо помнил прецедент со Златоустом. Он больше не позволит “фараону” торжествовать над собой. 6 декабря 428 г. в соборе св. Софии он торжественно провозглашает свои взгляды и начинает жестокое преследование своих противников в среде столичного духовенства. Агенты Кирилла начали распространять в Константинополе слухи, что Несторий не любит термина Богородица, так как он не верует, что Христос — Бог. Учение Нестория стали сравнивать с учением адопциониста III в. Павла Самосатского. Однако Нестория поддерживали император Феодосий II и его жена Евдокия. Свт. Кирилл прибег к помощи сестры императора (августы) Пульхерии, выступавшей против антиохийца.
     В феврале 430 г. свт. Кирилл направил Несторию так называемое “Догматическое послание”, еще достаточно вежливое, но с серьезной богословской аргументацией. “Догматическое послание” (так наз. 2-е письмо) по своей методологии было весьма александрийским. Кирилл согласился, что различия между Божественной и человеческой природами Христа не отменены их соединением, тем не менее в воплощении свершилось “ипостасное единство” в единой Ипостаси, так что можно отнести чудеса Божества к человечеству и естественные слабости человечества — к Божеству. И так как мы говорим о единой Ипостаси, мы можем без всяких преувеличений говорить, что Бог был рожден в Вифлееме и что предвечное Слово страдало и умерло.
     Ответ Нестория, посланный через 5 месяцев, преисполнен чувства оскорбленного собственного достоинства. Богословски в нем не содержалось ничего нового: он был лишь еще одним подтверждением антиохийской позиции о “двух природах”.
     Тем временем в 430 г. в Константинополь прибыла группа спасающихся от гонений пелагиан, только что стараниями бл. Августина осужденных на Западе. Несторий их принял, обласкал, не нашел в их учении ничего предосудительного и написал резкое послание папе Целестину, именуя его запросто — “брат”. Одновременно и свт. Кирилл послал письмо папе с жалобами на Нестория и его неправильную христологию. Сам Кирилл обратился к папе как к “святейшему отцу”. Папа мало понимал в богословской стороне дела, но в это время у него был спор с Константинополем из-за юрисдикционной принадлежности Восточного Иллирика, и ему мало понравился Несторий, вмешивающийся в его дела и пишущий грубые письма. Он послал запрос в Массилию (Марсель) св. Иоанну Кассиану, считавшемуся знатоком восточных проблем, и тот подготовил доклад о несторианстве как новой версии пелагианства. Папа созвал собор в Риме (430 г.), на котором Несторий был осужден, правда, в самых общих выражениях.
     В августе 430 г. папа послал свт. Кириллу письмо для Нестория с требованием в 10-дневный срок по его получении отречься публично или письменно от своих взглядов. Письмо предоставляло также Кириллу все полномочия для “разборки” со строптивым Константинопольским архиепископом.
     Свт. Кирилл передал Несторию этот ультиматум лишь 30 ноября, вместе с собственным письмом, содержащим так называемые “12 анафематизмов”, под которыми Несторий должен был подписаться. Копии папского письма и “анафематизмов” были разосланы всем ведущим епископам христианского мира.
     До этого многие, например, патриарх антиохийский Иоанн и другие видные иерархи, пытались уладить дело миром. Иоанн Антиохийский писал письма и свт. Кириллу, и Несторию, уговаривая их помириться. Несторий пошел на уступки и заявил, что отказывается от возражений против слова “Богородица”. Однако после опубликования “12 анафем” примирение для антиохийцев стало невозможным. Здесь свт. Кирилл осуждал по пунктам все слабые стороны антиохийского богословия, но осуждал так, что антиохийцам в его позиции виделся чистый аполлинаризм.
     Вот пример богословского языка этих анафематизмов:
     “1. Если кто не исповедует, что Эммануил есть воистину Бог и посему Святая Дева есть Богородица, ибо она плотски родила ставшего плотью Логоса от Бога Отца, да будет анафема.
     2. Если кто не исповедует, что Логос Бога-Отца соединен с плотью по ипостаси, что таким образом Он есть Единый Христос с собственной Плотью, а именно Он же самый Бог и человек, да будет анафема.
     3. Кто во едином Христе разделяет ипостаси после соединения, сочетая их единым соприкосновением по достоинству, то есть по самостоятельности и полновластности, и тем более не (сводя их) сведением их к физическому единству — да будет анафема”.
     Несторий в ответ издал свои 12 анафематизмов против свт. Кирилла, заявив, что против него — Нестория — возведены ложные обвинения.

5.

     Но вся эта переписка была уже post factum, ибо за 11 дней до того, как весь кирилловский пакет документов был передан Несторию, император Феодосий разослал приглашения на Собор, который должен был состояться в Эфесе (на полпути между Александрией и Константинополем) в Пятидесятницу (7 июля) 431 г.
     После того как Несторий ознакомился с анафематизмами свт. Кирилла, он убедился для себя в его аполлинаризме и, следовательно, в своей правоте. Он ожидал собора с уверенностью и спокойствием.
     Однако он недооценил политические способности свт. Кирилла, количество недругов, которых он сам нажил в столице, и силу политического противостояния ряда древних апостольских митрополий Константинопольской кафедре, — ведь формально столичная кафедра пока не была даже митрополией; теоретически она стояла под митрополитом Гераклейским. Малая Азия практически единым фронтом выступала против столичного выскочки, а митрополит Эфесский Мемнон был настолько ярым сторонником Кирилла, что в Эфесе Несторию пришлось передвигаться под охраной воинских подразделений для защиты от монахов Мемнона.
     Несторий мог рассчитывать на поддержку Иоанна Антиохийского и его епископов, но и тут были свои проблемы. Кипрские епископы стремились к автокефалии, а Иерусалимский епископ Ювеналий поставил задачей своей жизни любой ценой возвести свою кафедру до статуса самостоятельного патриархата.
     Но, главное, Несторий недооценил силу народного благочестия, оскорбленного его богословскими выкладками. Конечно, он не считал Христа всего лишь боговдохновенным пророком, в чем его обвиняли противники. Но народ глубоко верил в истинность таких выражений как Предвечное Слово умерло или Мария является Богородицей. Сомневаться в истинности этого было кощунством. Разве Евхаристия не была продолжением Вифлеемского чуда? Различение Нестория между человечеством Христа и предвечным Словом ставило под сомнение действенность таинства. С другой стороны, придерживаясь языка свт. Кирилла, можно сказать, что в Вифлееме Ветхому Деньми был час или два от рода. Небрежно брошенные слова Нестория, что “Бог не может быть двух- или трехмесячным младенцем” звучали для народа как страшное кощунство.
     Свт. Кирилл со своей эскадрой прибыл в Эфес перед Пятидесятницей. Он привез с собой 50 епископов, несколько сот священников и монахов, в том числе местную знаменитость, почти столетнего игумена Шенуду, постриженника св. Пахомия. Несторий уже был в Эфесе в окружении “своих людей”. Обстановка была похожа на два военных лагеря перед сражением. Александрийские матросы уже заводили ссоры с константинопольскими. Мемнон Эфесский, со своей стороны, заранее закрыл свои церкви для несторианской партии. Император тактично не прибыл на собор, ожидая донесений в своей халкидонской летней резиденции. Соблюдение внешнего порядка было поручено комиту (то есть графу) Кандидиану, командиру лейб-гвардии.
     На собор приглашались все митрополиты Империи “с немногими епископами”. Было послано даже приглашение в Африку знаменитому бл. Августину, но он только что скончался. На собор прибыли в основном восточные епископы, и каждый привел с собой столько своих сторонников, сколько захотел.
     Ждали папских легатов и антиохийской делегации; и те и другие запаздывали. Кирилл решил начать собор, не дожидаясь их. Несторий и Кандидиан возражали, но их не послушали.
     22 июня 431 г. собор начался в храме св. Богородицы в Эфесе, что, конечно, должно было иметь символическое значение. 150 епископов (в том числе 16 митрополитов) высказались за открытие собора, а 68 (в том числе 21 митрополит) — против, но у свт. Кирилла было формальное большинство, и он начал действовать. Несторию было послано три приглашения, он, конечно, не явился, после чего был смещен in absentia[3]. “Устами св. собора Сам Господь Иисус Христос, Которого хулил Несторий, лишает его епископского и священнического достоинства”, — говорится в постановлении собора. После принятия этого решения Кирилл зачитал собору свои 12 анафематизмов, и они были приняты единогласно.
     Через 4 дня прибыли сирийцы во главе с Иоанном Антиохийским и нашли, что все решено уже без них. Они открыли свой собственный собор (на нем присутствовало около 53 епископов) и, в свою очередь, низложили Кирилла и Мемнона.
     12 анафематизмов свт. Кирилла они объявили еретическими главами Кирилла, а его “захватнический” образ действий объяснили боязнью подвергнуться соборному разбору и суду. Самый известный и крупный антиохийский богослов того времени бл. Феодорит Киррский тогда выражался так: “Анафематствовать без всяких околичностей учение святейшего Нестория — значит анафематствовать само Православие”. Он же описывал учение свт. Кирилла как “тьму, мрачнее казни египетской”.
     Тем временем прибыли и римские легаты. Они присоединились к Кирилловскому собору и согласились со всеми его деяниями. На этом соборе была также оформлена автокефалия Кипра и было принято постановление, запрещающее добавлять что-либо к Никейскому Символу веры. А чтобы удовлетворить Запад, кирилловский собор осудил пелагианство, правда, в самых общих выражениях.
     Император, получив два отчета о происходящем, вначале не знал, что делать, но, ввиду растущих беспорядков (вот что писал уполномоченный императора в своем отчете: “чтобы не произошла вспышка драки, я втиснул отряды солдат между сближающимися местами той и другой партии, из-за бешенства, которое, не знаю откуда, у них бралось. Те, что примыкали к Кириллу, говорили, что никоим образом не хотят видеть самого вида Нестория. Хотя я видел, что боголюбезнейшие епископы были неумолимо враждебны друг к другу, но не знаю, отчего они дошли до такого ожесточения и омрачения”), он был вынужден принять решение. Низложения Нестория, Кирилла и Мемнона были приняты как деяния одного собора. Войска окружали город, в него были посланы усиленные наряды полиции, а все три смутьяна — Несторий, Кирилл и Мемнон — были посажены под стражу.
     Но свт. Кирилл и из-под ареста продолжал засыпать всех влиятельных людей при дворе дорогими подарками (он называл их eЩlog…ai — благословения), и позиция Нестория начала слабеть. Сам он, будучи человеком импульсивным, устал от всего и заявил, что хочет лишь удалиться в свой монастырь. Этим его пожеланием воспользовались и тут же его туда и послали. На его место поставили епископа, чья кандидатура была одобрена Кириллом.
     Свт. Кирилл и Мемнон по-прежнему оставались под стражей в Эфесе. Тогда император высочайшим указом распустил собор. Позиция двух виновников беспорядков не была оговорена. Оба они воспользовались этим положением. Кирилл бежал из-под стражи, наградив своего нерадивого тюремщика пресвитерским постом в Александрии. Понятно, что изъять архиепископа из Александрии без народного бунта было бы невозможно. Через какое-то время и Мемнон вышел из-под стражи. Намеренно или ненамеренно забыли только о Нестории.
     Правительство издало новый декрет. Там оговаривалось, что свт. Кирилл может вернуться к себе в Египет, а Мемнон остается в Эфесе. Император оговаривается, что он не осуждает антиохийцев, ибо они в его глазах ни в чем не были обвинены. Так вернулось дособорное положение. Иоанн оставался во главе Антиохии, Кирилл — Александрии.

6.

     Худшим наследием собора был разрыв между Александрией и Антиохией. Примирение состоялось лишь через два года (433 г.) при значительном имперском давлении. Но нельзя и недооценить добрую волю обеих сторон, пошедших на уступки и компромиссы. Когда страсти поутихли, они обе поняли свою частичную неправоту.
     В течение двух лет свт. Кирилл и Иоанн Антиохийский переписывались, обсуждая возможность соглашения. В конце концов Кирилл согласился изъять свои 12 анафематизмов, а “восточные” — признать осуждение Нестория.
     Судьба самого Нестория складывалась трудно. В 435 г. он был сослан в Ливийский оазис. Судя по всему, ему там пришлось весьма несладко. Он написал собственную апологию под названием “Трагедия” (она до нас не дошла) и книгу мемуаров “Трактат Ираклида Дамасского”. Она сохранилась в сирийском переводе, была открыта в 1910 г. и издана по-сирийски и по-французски. В первой мировой войне рукопись погибла во время геноцида курдов.
     В Антиохии хорошо приняли примирительное письмо свт. Кирилла и послали в Александрию со своими примирительными письмами дипломатичного епископа Эмесского Павла. Кирилл не только решил не навязывать 12 анафематизмов, но и подписал антиохийское вероизложение (скорее всего составленное бл. Феодоритом Киррским), в общих чертах то же самое, что и привезенное антиохийцами в Эфес:
     “Посему исповедуем, что Господь наш Иисус Христос, Сын Божий Единородный есть совершенный Бог и совершенный человек с разумной душой и телом, Рожденный по Божеству от Отца прежде веков, в последние же дни Он же Самый (рожден) по человечеству от Марии Девы, нас ради и нашего ради спасения.
     Единосущный Отцу по Божеству и Он же Самый единосущный нам по человечеству. Ибо произошло единение двух природ.
     Посему мы исповедуем Единого Христа, Единого Сына, Единого Господа.
     Сообразно с этой мыслью о неслиянном единении (природ) мы исповедуем св. Деву — Богородицей, и это потому, что воплотился и вочеловечился Бог — Логос и от Ее зачатия соединил с Собой воспринятый от Нее храм.
    
Евангельские же и апостольские выражения о Господе мы признаем: одни — объединяющими, как относящиеся к одному Лицу, а другие — разделяющими, как относящиеся к двум природам. И — одни (выражения признаем) передающими богоприличествующие (свойства) по Божеству Христа, а другие — уничиженные (свойства) по человечеству Его”.
     Это вероизложение и следует считать постановлением III Вселенского Собора.
     Подписав соглашение, свт. Кирилл сослужил торжественную литургию с Павлом Эмесским и направил с ним в Антиохию свою делегацию. Иоанн Антиохийский подписал соглашение и вновь направил Павла в Александрию с письмом к свт. Кириллу. “Ради мира в Церкви, дабы прекратить раздоры и соблазны, соглашаемся иметь Нестория, некогда бывшего епископом Константинопольским, низложенным и анафематствовать его худые и скверные новоглаголания...”. Однако в чем эти новоглаголания состояли, было дипломатично умолчано.
     Свт. Кирилл с радостью принял послание и ответил знаменитым радостным письмом: “Да возвеселятся небеса, да возрадуется земля!”. Он отвергает мысли, ему приписываемые, объясняет свое учение и признает антиохийское исповедание веры тождественным со своими мыслями и чувствами. Радостная весть о церковном мире была разослана императору и всему епископату.
     Долгожданный мир был достигнут, однако примирительная вероисповедная формула оставляла открытым ряд проблем, например, нерешенной оставалась проблема двух природ. Крайние кирилловцы были недовольны. Многие антиохийцы тоже. Бл. Феодорит Киррский весьма подозрительно относился к крайностям Кириллова учения; так же к ним относился и новый епископ Эдесский — Ива.
     Антиохийцы, несогласные с осуждением Нестория, эмигрировали в Персию, где создали свою иерархию, основав таким образом Несторианскую церковь. К ним мы еще вернемся.
     Итак, богословское решение христологических проблем было найдено лишь в Халкидоне, но решение это было куплено дорогой ценой.

Разбойничий собор

 1.

     Мы кончили Эфесским собором и примирительной формулой 433 г. И даже в этом видимом бесчинстве святая Церковь признала III Вселенский собор. Интересно, что Собор был высочайше распущен за беспорядок и беззаконие, но Церковь судила иначе. Как пишет А. Карташев, существует икона вещей, их высший, богоподобный, нетленный образ. И мы, верующие, всегда должны видеть не только внешнюю сторону, но и икону событий. Конечно, икона III Собора — в примирительной формуле 433 г., без которой не было бы возможно и высочайшее достижение Собора Халкидонского. О нем и пойдет рассказ.
     Церковь сравнительно легко победила несторианство: после ухода большинства несториан в Персию его защищали лишь богословские верхи Антиохии, но и то больше из страха перед крайностями “александрийцев”, чем из реального сочувствия Несторию.
     Но осуждение Нестория невольно послужило катализатором для другого процесса — возникновения монофизитства. На Востоке для массы верующих и сегодня Божество Христа ощущается сильнее, чем Его человечество, тайна воплощения переживается больше как пришествие и явление Бога, чем как свободное, целостное, совершенное, но и неслитное соединение с Ним человека.
     Споря с Несторием, свт. Кирилл употреблял сомнительное определение Христа: “Одна природа Бога Слова воплотившегося”... Для него это не означало “слияния” Бога и человека, но только реальность их соединения в одном Лице или Личности; вспомним введенный им термин “Ипостасное единство”. И это позволило Кириллу распознать и принять правду антиохийцев: отстаивание ими полноты человека во Христе. Но для слишком многих его последователей это казалось развенчиванием Христа, унижением Бога; всякое различение в Нем двух природ переживалось ими как ниспровержение всего христианства, как отрицание того “обожения” человека, в котором последняя цель спасения: “Бог вочеловечился, чтобы человек обожился” (свт. Афанасий Великий). К тому же в монашеском опыте борьбы с “естеством”, с человеческой слабостью, удобопревратностью, греховностью психологически так легко можно было перешагнуть черту, отделяющую борьбу за подлинного человека от борьбы против человека, то есть перейти к отрицанию коренного добра человеческой природы. Обожение в таком случае начинало казаться уничтожением в себе всего человеческого как низкого и недостойного, и непонятными становились все богословские старания подчеркнуть человечество во Христе. Вся радость христианства и все оправдание непомерных аскетических подвигов сводились к тому, что ОН — не человек, и что каждому в Нем открыта возможность тоже перестать быть человеком, преодолеть “человечность”. Таковы психологические предпосылки монофизитства.
     К 446 г. ушло из жизни старшее эфесское поколение. Скончались свт. Кирилл Александрийский, Иоанн Антиохийский и Прокл Константинопольский. В 444 г. в Александрии папой стал племянник Кирилла Диоскор — лидер экстремистов, сожалевших о компромиссе Кирилла в 433 г. В Константинополе архиепископом стал свт. Флавиан — чрезвычайно достойный и порядочный иерарх, но без лидерских качеств. В Антиохии патриархом стал Домн, слабый человек, способный на разумные решения лишь после советов бл. Феодорита Киррского.
     Бл. Феодорит (*393–†466) стал епископом Киррским в 423 г. Кирр был маленьким городком в окрестностях Антиохии, где Феодорит постоянно проживал и проводил все время. Он был выдающимся пастырем (обратил к Церкви более 10 тыс. маркионитов) и блестящим богословом. Благодаря ему из антиохийского употребления был изъят “Диатессерон” и введен канонический текст четырех Евангелий. Феодорит справедливо считал, что в Церкви должен читаться священный текст четырех евангелистов и что заменять его сокращенной сводкой нечестиво.
     Во время несторианской смуты бл. Феодорит с самого начала стоял на стороне Нестория и составил 12 контртезисов против 12 анафематизмов Кирилла. Мы помним, что он клялся, что никогда не отступит от учения Нестория и описывал учение свт. Кирилла как “тьму, мрачнее казни египетской”. Однако, будучи человеком умеренным, он принимал участие в попытках примирения и, скорее всего, он и был составителем примирительной формулы 433 г. (кстати, в ней не содержится личного осуждения Нестория). Но, по всей видимости, Феодорит с годами начал понимать ошибочность личных позиций Нестория и правоту личных доводов Кирилла (к которому, правда, никогда не испытывал личной симпатии).
     После смерти свт. Кирилла бл. Феодорит остается единственным значительным богословом на всем Востоке. Но он не пользовался непререкаемым авторитетом во всех частях империи. Александрийцы не могли забыть ему выступлений против свт. Кирилла и считали его сторонником Нестория.
     В то время Феодосий II был под влиянием всесильного временщика — евнуха Хрисафия. После избрания нового патриарха, свт. Флавиана, Хрисафий намекнул ему, что ожидает от него благодарности. Свт. Флавиан прислал ему просфору, которую Хрисафий вернул, заявив, что предпочитает золото, а свт. Флавиан отвечал ему словами Спасителя: “Не собирайте сокровищ на земле...”, нажив себе таким образом влиятельного врага.
     Хрисафий был крестником знаменитого константинопольского архимандрита Евтиха, к тому времени уже старика, известного своей аскетической жизнью. И вот Диоскор, Хрисафий и Евтих составили триумвират с целью еще раз поставить константинопольских “выскочек”-архиепископов на место, отменить соглашение 433 г., ввести как правило веры 12 анафематизмов Кирилла и раз и навсегда доказать, что Александрия является второй кафедрой христианского мира.
     Первым увидел опасность бл. Феодорит. В своей книге “Эранист” он дал богословский ответ на такой “кирилловский фундаментализм”. В названии “Эранист”, что значит “Оборванец”, содержится двойной смысл. Евтих представлен там в виде грязного, оборванного, невежественного монаха, бесцельно слоняющегося по белу свету. Но это значит также, что ересь монофизитства является как бы хламидой, сшитой из кусков устаревших, отживших ересей.
     Однако к тому времени триумвират уже прочно держал под своим контролем императора. Весной 448 г. бл. Феодориту было велено покинуть Антиохию и никуда не выезжать из своей епархии.
     Евтих продолжил атаку. Он написал в Рим папе Льву, что на Востоке возрождается несторианство. Воюя с несторианством, он договорился до того, что начал отрицать единосущие человечества Христа нашей человеческой природе. Когда свт. Флавиан вызвал его для объяснений, он заявил: “Я исповедую, что у Господа нашего было две природы до соединения. А после соединения я исповедую единую природу”. Конечно, природу эту он считал Божественной. На вопрос о природе Девы Марии, он отвечал, что она единосущна нам, но что если она единосущна Христу (в чем Евтих не был уверен), то в ней есть нечто божественное. А в теле Бога, наверное, есть “нечто человеческое”. Но Божественное и человеческое несовместимы — человеческое исчезает в божественном, как капля в море. В общем, мы видим перед собой крайнюю форму монофизитства.
     Несмотря на все имперское противодействие, свт. Флавиан проявил несомненное мужество. По настоянию Евсевия, епископа Дорилейского, когда-то еще мирянином выступившего против Нестория, он созвал в ноябре 448 г. в Константинополе поместный собор для рассмотрения учения Евтиха. Евтих отказывался явиться туда, наконец, пришел под охраной полиции, с толпой монахов и представителем императора, который взял подписку с Флавиана, что Евтих будет отпущен, какое бы постановление о нем ни состоялось.
     Гордый архимандрит держался вызывающе, от ересей своих не отказался и был осужден и низложен. Сразу же после этого он написал апелляцию в Рим. Его письмо было доставлено туда имперским курьером, вместе с письмом самого императора, еще даже до послания свт. Флавиана.
     Но тут Евтих просчитался: папа Лев Великий был достаточно проницательным богословом, чтобы быстро понять опасность евтихианства. Прочитав стенограммы собора, он пришел в ужас от учения Евтиха и поддержал решение Флавианова собора. Тогда Евтих сменил тактику. Он заявил, что на соборе были допущены протокольные нарушения, а Диоскор Александрийский обвинил свт. Флавиана в нарушении постановления Эфесского собора, так как он потребовал от Евтиха иное исповедание, чем Никейский символ.

2.

     Император опубликовал указ о созыве нового собора в Эфесе в августе 449 г. Цель его в указе была определена: “С корнем вырвать ересь Нестория” (то есть растопить прошлогодний снег). Это значило, что собор готовился для торжества Диоскора и Евтиха. Бл. Феодориту и его стороннику Иве Эдесскому было запрещено являться на собор. Председателем заранее был назначен Диоскор. Папе Льву было прислано приглашение, но он не смог приехать: к Риму приближались полчища Атиллы. Вместо себя он послал трех легатов (один из них по пути умер) и догматическое послание, адресованное свт. Флавиану, то есть свой знаменитый томос. На самом деле он был написан секретарем свт. Льва Проспером Аквитанским на основе одной из проповедей бл. Августина и письма епископа Таудентия Брешийского. Достоинства томоса — изложение учения о боговоплощении в терминах очень простых и в то же время довольно точных: две полных природы, способных каждая в своей области к действию, но в единстве одного Лица.
     Вот некоторые из положений томоса:
     “Неполезно для спасения и одинаково опасно признавать в Иисусе Христе или только Бога без человека, или только человека без Бога”.
     “Для нашего искупления нужно было, чтобы один и тот же посредник между Богом и человеком, человек Иисус Христос (ut <...> et mori posset ex uno et mori non posset ex altero, то есть) с одной стороны и мог бы умереть, а с другой не мог бы <...>
     Ибо каждая природа в общении с другой производит то, что ей свойственно (Agit enim utraque forma cum alterius communione quod proprium est).
     А именно: Слово производит то, что свойственно Слову, и плоть следует тому, что свойственно плоти (Verbo scilicet operante quod Verbi est et carne exsequente, quod carnis est) <...>
     Еще и еще повторяю: один и тот же есть истинно Сын Божий и истинно Сын Человеческий <...>
     Ибо хотя в Господе Иисусе Христе — Боге и Человеке — Одно Лицо, однако иное есть то, откуда происходит в том и Другом общее уничижение, и иное есть то, откуда происходит общая слава (Quamvis enim in Domino J. Christo Dei et hominis una persona sit, aliud tamen est unde in utroque communis est contumelia, aliud unde communis est gloria).
     Итак, в силу этого единства Лица, познаваемого в той и другой природе (Propter hanc ergo unitatem personae in utraque natura intelligendam) и говорится, с одной стороны, что Сын Человеческий сошел с неба, тогда как (собственно) Сын Божий воспринял плоть от той Девы, от Которой Он родился; и с другой стороны можно сказать, что Сын Божий распят и погребен, хотя и распятие и погребение претерпел Он не в Божестве самом, по которому Единородный совечен Отцу и Единосущен, но в немощи нашей природы”.
     Это как бы более четкое и логическое изложение формулы 433 г. Конечно, есть в томосе и определенные недостатки. Прежде всего это терминологические неточности, связанные с употреблением латинского языка: не ипостась (ШpТstasij), а персона, не природа (fЪsij), а только форма и т. д. Понятно, что многие на Востоке могли отнестись к этому документу с недоверием.
     Следует помнить, что томос был написан человеком, не слишком сведущим в подробностях христологических споров на Востоке. Несмотря на это, в нем дается весьма впечатляющее, гармоничное, логическое изложение, избегающее с одной стороны керигматических перехлестов свт. Кирилла, а с другой — ошибок Нестория. Можно назвать его богословием здравого смысла. Мы не располагаем свидетельствами, что папа знал греческий язык, но он изучил проблему по трудам Тертуллиана и бл. Августина, а также проработал трактат “О воплощении”, специально заказанный преп. Иоанну Кассиану. Из латинского богословия он позаимствовал видение спасения, с большим упором на идеях посредничества и примирения, то есть восстановления истинных и первоначально созданных гармонических отношений между Творцом и Его творением — чем на столь важном для восточных отцов понятии, как обожение (qљwsij).
     Поэтому для папы Льва было естественным говорить о Христе, обладающем двумя природами, или субстанциями (substantiae); по всей видимости, он не отдавал себе отчета в том, что латинское слово substantia переводится на греческий как “ипостась”, что в глазах “восточных” могло придать его богословию опасный несторианский уклон. Он также подчеркивал прописную, но важную истину: две природы Христа непременно сохраняли свои характеристики после соединения, так как Христос не переставал быть и Богом, и человеком не в абстрактной, но в конкретной действительности. Более того, он добавил к этому весьма важное для “восточных” понятие: действия Божества и человечества производятся “в общении друг с другом” (cum alterius communione). Именно эта концепция “общения” (communione) Божества и человечества во Христе легла в основу идеи qљwsij’а. И, наконец, папа Лев, несомненно ощущая, что является главным для кирилловского богословия и даже несколько противостоя “несторианским тенденциям” антиохийского богословия, провозглашает теопасхизм, говоря: “Итак, в силу этого единства Лица, познаваемого в той и другой природе <...> можно сказать, что Сын Божий распят и погребен, хотя и распятие и погребение претерпел Он не в Божестве самом, по которому Единородный совечен Отцу и Единосущен, но в немощи нашей природы”. С другой стороны, однако, так как обычно слово persona переводится на греческий ‘prТswpon’, то и разработанная в томосе концепция личностного единства Христа могла пониматься только как “просопичная” (согласно Антиохии), а не как “ипостасная” или “природная” (согласно свт. Кириллу).
     Поэтому Несторий, прочитав томос в своей ссылке, заявил, что полностью его поддерживает, и что теперь он может умереть в мире. Он был неправ. Папа Лев не был несторианином. Несторий говорил о двух природах до того полных и действенных, что каждая из них не может не быть и ипостасной, и личной, так что единое лицо “просопон” у него получается “из двух природ, из двух ипостасей, из двух лиц, соединенных в одно в свободном, вольном общении”. Несторий даже придумал особый термин для этого сложного лица: “лицо единения”.
     Диоскор (как в свое время и свт. Кирилл) прибыл на собор с большой свитой из епископов и толпой монахов. Ему на подмогу также прибыл знаменитый аскет Варсума с армией своих монахов из Сирии и Месопотамии, которые ни слова не понимали по-гречески, но знали, что те, на кого им укажут — враги Христовы, которых нужно бить. Император снабдил Диоскора охраной, окружившей кафедральную церковь, где проходил в 431 г. Эфесский собор.
     Вторым иерархом после Диоскора на соборе был Ювеналий Иерусалимский, все еще надеявшийся создать патриаршество и подмять под себя Антиохию.
     Состав участников собора был подобранным, а кроме того, все участники Флавианова Константинопольского собора (42 епископа) были лишены права голоса. Монахи Варсумы терроризировали всех участников. Под угрозой побоев, в криках и хаосе, под давлением полиции все нужные решения были приняты. Монахи, когда слышали о двух природах, кричали: “На костер Флавиана и Евсевия, сжечь их живьем! Рассечь надвое, разделяющих Христа надвое!”.
     Исповедание Евтиха “две природы до соединения и одна после соединения” было одобрено собором. “Так мы веруем”, — заявил Диоскор. Евтих был объявлен православным и восстановлен, а свт. Флавиан, Евсевий, бл. Феодорит и Ива низложены. Легатам папы не дали слова, томос не был зачитан. И лишь когда участники собора принимали решение, римский делегат диакон Илар вскочил с места и прокричал: “Contradicitur!”[4]. В церковь ворвались стражники и монахи и начали форменное бесчинство. Низверженного Флавиана избили до полусмерти. Дверь была заперта, и от всех епископов стали требовать подписать решение собора. Его подписали все, кроме римских легатов. Тронуть их не посмели. Домн Антиохийский тоже подписал все, а в заключение, как бы издеваясь над его трусостью и предательством своих собратьев, Диоскор соборно низложил и его.
     Собор закончился торжественным принятием 12-ти анафематизмов свт. Кирилла. Так завершился Эфесский собор 449 г., получивший в истории название “Разбойничьего”.
     Свт. Флавиан успел написать апелляцию в Рим, а через несколько дней, по пути в ссылку, от перенесенных побоев и душевного потрясения скончался. Апелляции написали и Евсевий Дорилейский и бл. Феодорит.

Халкидонский собор

1.

     Триумф Диоскора казался полным: даже на Константинопольскую кафедру был поставлен его ставленник пресвитер Анатолий. Однако Диоскор не учел трех факторов, сыгравших против него.
     Во-первых, был папа Лев Великий, решительно выступивший против “разбойничьего собора”. Во-вторых, влияние временщика Хрисафия стало сходить на нет и соответственно возрастала роль сестры императора Пульхерии. А в-третьих, Анатолий, ставленник Диоскора, показал, что совсем не желает отказываться от статуса второй кафедры мира и передавать его Александрии.
     В 450 г. Феодосий II упал с лошади на охоте и скончался. Детей у него не было и власть перешла к Пульхерии. Хрисафий был казнен. Пульхерия не считала возможным одной удерживать власть в своих руках и предложила сенатору Маркиану формально вступить с ней в брак, при условии, что она по-прежнему останется девицей. Она провозгласила его императором и сама облекла властью. (Кстати, их коронование, впервые в истории, проводилось в церкви).
     Останки Флавиана были торжественно перенесены в Константинополь и похоронены в Церкви 12 апостолов. Все, сосланные Диоскором, были возвращены. Евтих удален под надзор. Малодушные епископы сами начали приносить покаяние в том, что в Эфесе они подчинились насилию. Анатолий любезно принял папских легатов и подписал томос свт. Льва. Многие другие епископы сразу же последовали его примеру.
     Пульхерия и Маркиан объявили о созыве нового собора в октябре 451 г. в Никее. Папа Лев, еще ранее, после Разбойничьего собора, при поддержке западного императора Валентиниана III, заявлял о необходимости проведения нового собора на Западе. Теперь он не видел необходимости в соборе, раз все и так подписали его томос. Однако, поглощенный противостоянием нашествию гуннов, он не имел сил протестовать, покорился факту и назначил своими легатами трех епископов и двух пресвитеров. К назначенному сроку свыше 500 епископов были свезены в Никею. Ни на один собор до сих пор не собиралось такое количество участников. Однако и этот собор был по преимуществу восточным — кроме пяти папских легатов, с Запада прибыли только два африканских епископа.
     Маркиан был занят военными заботами — отражением новой волны гуннов, поэтому он приказал подтянуть собор поближе к столице. Таким образом решено было проводить собор в Халкидоне — городе на азиатском берегу Босфора, напротив Константинополя.
     Приблизительно в то же время гунны были отбиты и направились на Запад, где в том же 451 г. потерпели решительное поражение в Галлии, на Каталаунских полях.

2.

     Папа Лев выдвинул чрезвычайно жесткие условия для участия своих представителей на соборе: он потребовал, чтобы они председательствовали на собраниях и чтобы его “томос к Флавиану” был признан как окончательное определение по христологическим вопросам. Участие Рима в соборе было настолько важным, что император принял первое условие (хотя оно и нарушало уже сложившийся соборный протокол), но лишь формально. Папский легат Пасхасин, епископ Лилибейский в Сицилии, был посажен на первое кресло и стал церковным председателем Собора. Что же касается папского послания свт. Флавиану, то его отказались принять только лишь на основании его авторства, и оно было очень тщательно сверено с пользовавшимися непререкаемым авторитетом писаниями свт. Кирилла.
     Правительство, наученное горьким опытом двух предыдущих соборов, решило взять в свои руки весь внешний порядок. За порядком следила специальная комиссия из 18 имперских уполномоченных — самых высокопоставленных чиновников и сенаторов — в том числе таких высоких сановников как magister militium[5] Анатолий, префект преторианцев Востока Палладий и praefectus urbis[6] Татиан. И в действительности всей работой Собора руководили не легаты, а эти восемнадцать уполномоченных.
     Собор собрался в Халкидоне в большой базилике местно чтимой мученицы Евфимии. Он продолжался более трех недель, от 8 до 31 октября 451 г. Всего прошло 17 пленарных заседаний. Это был первый собор, чьи протоколы полностью сохранились. Он был очень хорошо организован и стал прототипом всех соборов (а возможно, и парламентов). Имперские уполномоченные сели в середине восточной части храма, перед солеей, спиной к апсиде. С правой стороны храма (слева от уполномоченных) сидели папские легаты, Анатолий Константинопольский, Максим Антиохийский, Фалласий Кесарии Каппадокийской, Стефан Эфесский, то есть епископы Востока (кроме Палестины), Азии, Понта и Фракии. Слева сели Диоскор Александрийский, Ювеналий Иерусалимский, представитель Анастасия Фессалоникийского — Квинтилл Ираклийский и их сторонники — епископы Египта, Палестины и восточного Иллирика.
     То, что представители имперского двора (настроения которого в гораздо большей степени определялись Пульхерией, нежели Маркианом) принимали такое активное участие в работе Собора, означало, что она была организована по формальным принципам римского права. Такая четкость и формализованность работы была в некотором роде нововведением в истории Вселенских соборов. Ее не было ни в Никее (325 г.), ни в Константинополе (381 г.), — на заседаниях этих соборов не велось даже официальной стенограммы. Первый собор в Эфесе (431 г.), не говоря уже о Разбойничьем соборе (449 г.), проходил под весьма пристрастным руководством александрийских архиепископов, не позволявших даже намека на оппозицию. В отличие от предыдущих соборов, в Халкидоне были выслушаны различные точки зрения, зачитывались протоколы Разбойничьего собора, собирались комиссии для рассмотрения и разбора спорных вопросов, разрабатывались, предлагались на всеобщее рассмотрение проекты резолюций, причем некоторые из них отвергались Собором. Такой организованной процедуры ведения собора не существовало, например, в Эфесе, где имперские уполномоченные, согласно инструкции, должны были после открытия собора предоставить епископам самим решать все спорные церковные вопросы. К сожалению, ни беспрецедентное количество участников, ни относительная свобода споров не гарантировали повсеместного принятия и признания Халкидонского собора. Более того, халкидонское определение вызвало широкую оппозицию и привело к ожесточению и продолжению христологических споров.

3.

      Общий характер собрания стал вырисовываться уже на первой сессии, когда собор начал выяснять личный статус Диоскора Александрийского и главного представителя антиохийцев — бл. Феодорита Киррского. Легаты потребовали, чтобы из собрания был убран Диоскор, оскорбивший папу Льва Великого и, следовательно, не имеющий права сидеть на месте полноправного члена собора. В то же время египтяне и их союзники яростно протестовали против присутствия Феодорита, критиковавшего свт. Кирилла. Имперские уполномоченные отклонили оба требования. Предложенное ими решение состояло в том, что обоих епископов пересадили на середину, на импровизированную скамью подсудимых, оставив за ними полное право речи и участия в соборных обсуждениях. Это было весьма справедливое решение не только с точки зрения правосудия, но и ввиду общих целей политики Маркиана и Пульхерии — восстановления консенсуса в имперской Церкви, возглавляемой двумя имперскими столицами — Римом и Константинополем.
     После разрешения процедурных вопросов сессию почти полностью заняло чтение протоколов Константинопольского собора, на котором был осужден Евтих (448 г.), и Разбойничьего собора (449 г.). Чтение постоянно прерывалось возмущенными восклицаниями представителей разных епископских фракций. Бывшие участники Разбойничьего собора, подписавшие осуждение свт. Флавиана и косвенным образом оскорбившие свт. Льва, так как они отказались выслушать его послание, пытались оправдаться, либо обвиняя Диоскора в шантаже, терроре и насилии, либо (что было более честно) принося покаяние перед Собором. Среди них наиболее скомпрометировавшим себя был Ювеналий Иерусалимский, вместе с Диоскором председательствовавший на Разбойничьем соборе. На Халкидонском соборе Ювеналий — довольно неубедительно — пытался оправдаться своим неведением, а во время голосования за оправдание Флавиана, видя, что игра проиграна, он поднялся как бы в негодовании, демонстративно перешел на другую половину храма и сел рядом с антиохийцами и константинопольцами.
     Диоскор, нужно отдать ему должное, со своей стороны держался очень мужественно, выказывая вполне оправданную иронию в отношении большинства поддерживавших его в 449 г., а теперь предавших его епископов: “Ах, бедненькие, они боялись, — издевался он над ними. — Это христиане-то боялись? О святые мученики, так ли вы поступали?”. Когда его обвиняли в личном пристрастии к Евтиху, он отвечал, что у него тут нет ничего личного: “Если Евтих мудрствует противно догматам Церкви, то он достоин не только наказания, но и огня. О вере кафолической я пекусь, а не о каком-то человеке. Мой ум направлен на божественное, не взираю я на лица и ни о чем не забочусь, кроме души моей и правой веры”. Тем не менее ему не удалось дать удовлетворительные объяснения по поводу собственного поведения в 449 г. и, в особенности, реабилитации Разбойничьим собором Евтиха. Диоскор ясно выразил собственную догматическую позицию, которая и останется вероучительной позицией большинства противников Халкидона на Востоке: Христос был совершенным Богом и совершенным человеком и, следовательно, “из двух природ”. Однако после соединения более невозможно говорить об этих “двух природах”, отличимых друг от друга, потому что их соединение в единое существо было совершенным союзом. Он наотрез не соглашался с использованием греческого слова fЪsij (‘природа, естество’) в любом смысле кроме “конкретной реальности”. Более того, как подчеркивал и Диоскор, и его сторонники, свт. Кирилл употреблял выражение “одна природа Бога-Слова воплощенного” и никогда прямо не говорил о двух природах после соединения. На основе такого кирилловского фундаментализма Диоскор считал осуждение Флавиана в 449 г. оправданным: и Флавиан, и официальный обвинитель Евтиха в 447 г. Евсевий Дорилейский говорили о “двух природах после воплощения”, и, следовательно, по мнению Диоскора, фактически стали несторианами. Однако большинство собравшихся на Халкидонском соборе готово было признать, что Диоскор, заявляя о противоречии между свтт. Кириллом и Флавианом, совершает серьезную ошибку.
     Имперские уполномоченные в заключительном слове подтвердили свое ранее высказанное убеждение, что осуждение свт. Флавиана было незаконным и, следовательно, все ответственные за его вынесение — то есть Диоскор, Ювеналий (его красивый жест пока не помог ему!), Фалласий Кесарийский и другие — должны быть извержены из сана. Однако уполномоченные также заявили, что подобное решение должно быть принято лишь после дополнительных консультаций, когда все страсти немного утихомирятся, и предложили отложить его до следующей сессии. Собор последовал их совету и признал решения Разбойничьего собора недействительными, а его председателей — достойными низложения. Завершение сессии было отмечено пением епископами молитвы “Святый Боже” (Трисвятое). Это было первым достоверным упоминанием “Трисвятого” в истории.
     Диоскор, поняв, что ему не удастся убедить Собор в правоте своего мнения, больше на заседания не являлся и был низложен заочно на третьей сессии — после того, как ему было послано три официальных вызова. Весьма важно, что низложен он был за ряд актов узурпации власти, насилия, произвола и дерзостей власть предержащим и собратьям-епископам. Было тактично решено не поднимать против него доктринальных обвинений, так как нравственное правило требовало, чтобы он мог иметь возможность оправдаться, чего Диоскор не мог сделать, не явившись на суд. Но и одних канонических преступлений было достаточно для лишения его сана. Посланное Диоскору официальное извещение гласит: “Знай, что так как ты презрел каноны и проявил непослушание этому святому и вселенскому собору, не оправдавшись за другие преступления, в которых ты виновен, так как ты не снизошел, будучи, согласно канонам, вызванным три раза на этот святой и вселенский собор, дать ответ на выдвинутые против тебя обвинения — этим святым и вселенским собором сегодня, 13 октября, ты низложен из епископства и извергнут из любого церковного сана”. Бывший александрийский епископ был арестован и сослан. Скончался он в 454 г.
     Эта чисто дисциплинарная, а не доктринальная мотивация низложения Диоскора была в нужный момент во время дебатов на пятой сессии отмечена Анатолием Константинопольским (который, ранее будучи представителем Диоскора в столице, знал его очень хорошо). Смысл реплики Анатолия был в том, что даже если Диоскор обвинил свт. Флавиана в ереси за исповедание двух природ после соединения, его собственная “кирилловская” терминология совсем необязательно должна была быть еретической. Это является еще одним доказательством того, что отцы Халкидонского собора ни на секунду не отходили от “кирилловской” позиции, на которой они стремились пребывать любой ценой — даже рискуя вызвать антагонизм римских легатов. Из всех участников Разбойничьего собора был низложен лишь один Диоскор. Все остальные — включая Ювеналия Иерусалимского — должны были не только принести покаяние, но и подписаться под актом низложения Диоскора.
     Евтих был осужден окончательно. Конечно, он и является настоящим ересиархом — основателем монофизитства, как и Феодор Мопсуестский является основателем “несторианства”. И Диоскор и Несторий — лишь не слишком далекие продолжатели и популяризаторы их идей. Хотя, конечно, Диоскор был своего рода “кирилловским фундаменталистом”, для которого каждая буква наследия великого александрийского богослова была священна и неизменна. Но в погоне за сохранением буквы он не почувствовал духа богословия своего предшественника. Свт. Кирилла, в своею очередь, наверное, правильнее всего соотнести с бл. Феодоритом. Оба они — отцы нашей Церкви, боровшиеся с опасностями несторианства и монофизитства. Оба они, реагируя на одну крайность, невольно уклонялись в другую, допуская ряд обмолвок и богословских просчетов. Но оба нашли в себе достаточно мужества и смирения, чтобы переступить через свои ошибки и, увидев православие во взглядах другой стороны, пойти на примирение и восстановление церковного мира.

4.

     Верность свт. Кириллу была вновь подчеркнута отцами Собора на третьей и пятой сессиях, когда встал вопрос о необходимости опубликования Собором нового вероучительного определения. О новом определении имперские уполномоченные заговорили еще на второй сессии, однако поначалу это их предложение было встречено почти единодушным неприятием. Более того, папа Лев дал строгие инструкции своим легатам настаивать на том, что, так как его томос к Флавиану был достаточным и всеобъемлющим выражением Православия, все дальнейшие дебаты и обсуждения были излишними; все, что требовалось — это официальное принятие всеми участниками собора “веры св. Петра”.
     Вообще-то нежелание формулировать новые определения веры было общей тенденцией. Восточные епископы — в том числе и Диоскор со своими последователями — многократно выражали мнение, что Никейский Символ был абсолютно совершенным и достаточным вероопределением Православия. Во всяком случае, ни первый Эфесский (431 г.), ни второй Эфесский (Разбойничий — 449 г.) соборы не публиковали вероопределения — но лишь во имя никейской веры осуждали тех, кого они считали “несторианами”. Более того, на первом Эфесском соборе был опубликован канон, гласивший: “Да не будет позволено никому произносить, или писать, или составлять иную веру, кроме определенной святыми отцами, в Никее граде со Святым Духом собравшимися”. На это решение постоянно ссылались александрийцы, которые, определяя Православие как строгую приверженность Никейскому собору, все еще не признавали ни Константинопольского собора (381 г.), ни приписываемого ему Символа, несомненно являвшегося дополнением к Никейскому вероопределению. На Халкидонском соборе Никео-Константинопольский Символ был впервые официально зачитан и включен в протоколы. Тем самым отцы Собора открыто признали, что принятый в Эфесе канон был лишь временной мерой.
     Требование уполномоченных о составлении вероопределения было вполне законно ввиду отношения Империи ко вселенским соборам: император созвал эти собрания с определенной и ясно выраженной целью — получить четкие указания для проведения необходимой для обеспечения единства Церкви политики. В 451 г. простая отсылка к авторитету Никейского собора была явно недостаточной — все вовлеченные в спор стороны ссылались на Никею и утверждали, что лишь их вера является продолжением никейской. Уполномоченные тогда пошли на логический шаг: они предложили Собору зачитать все эти документы, каждый из которых, как утверждали его сторонники, отражал “древнюю веру”, чтобы епископы сами признали необходимость согласовать существующие в них противоречия.
     Итак были прочитаны: символы Никейский и Константинопольский, два послания свт. Кирилла — одно к Несторию и другое — примирительное (433 г.) к Иоанну Антиохийскому — и томос папы Льва к свт. Флавиану. По прочтении томоса большинство епископов воскликнуло в порыве энтузиазма: “Сам Петр вещает через Льва, Кирилл так учил!”. Римо-католические историки очень любят этот момент, но, во-первых, нужно принять во внимание восточную цветистость речи. А во-вторых (и в главных), важна вторая часть восклицания: Петр вещал устами Льва лишь постольку, поскольку учение свт. Льва соответствовало писаниям свт. Кирилла. Эта подробность ясно показывает, что высказывания папы Римского не принимались как безоговорочно непогрешимые. Если на то пошло, критерием христологической истины собор считал скорее Кирилла Александрийского.
     Это подтверждается и дальнейшим развитием событий. Если два Символа и письма свт. Кирилла были единогласно приняты всеми делегатами Собора, то епископы из Иллирика (находившиеся в юрисдикции папского викария — митрополита Солунского) и из Палестины выразили сомнение в православии нескольких выражений из томоса папы Льва, которые, по их мнению, противоречили учению свт. Кирилла. Это показало, что имперские уполномоченные были правы, когда говорили о необходимости составления нового исповедания веры, которое было бы приемлемым как для Рима, так и для прокирилловского большинства собравшихся.
     Споры и нестроения, вызванные возражениями против текста свт. Льва и опасениями ряда участников, что Собор откажется от кирилловской терминологии, были настолько серьезными, что уполномоченные должны были использовать всю свою власть для того, чтобы закрыть сессию и объявить перерыв на пять дней, порекомендовав всем сомневающимся обратиться за разрешением своих недоумений к свт. Анатолию Константинопольскому — убежденному кирилловцу и бывшему другу Диоскора, но также и искусному дипломату — или к лицам, которых он укажет. Аттик Никопольский из Эпира, один из наиболее последовательных кирилловцев, возражавших против томоса свт. Льва, потребовал даже, чтобы для проверки православия папы римского использовалось также не читавшееся на Соборе третье письмо свт. Кирилла Несторию, содержавшее 12 анафематизмов. Итак, споры, разразившиеся на третьей сессии Собора, привели к решению исследовать православие самого папы Льва, исходя из критериев учения свт. Кирилла.
     Четвертая сессия началась с провозглашения томоса папы Льва выше всех подозрений в ереси. Легату Пасхалию было позволено выступить с необходимым для спасения чести римской делегации заявлением: “Достопочтенный Лев, епископ всех церквей (!), даровал нам изложение истинной веры <...> Эту веру провозглашает Собор <...> ничего не изменяя, ни буквы не сокращая и ни буквы не добавляя”, после чего все епископы, один за одним, заявляли, что томос Великого Льва был в полном согласии с Никеей, Константинополем, Эфесом и... Кириллом. Епископы палестинские и иллирийские также подписали томос, заявив, что они тщательно изучили вопрос, провели ряд совещаний со свт. Анатолием и римскими легатами, и у них не осталось сомнений, что томос православен и выдерживает экзамен по всем пунктам кирилловской христологии. “Легаты объяснили нам все, что нам казалось спорным в выражениях архиепископа Льва”. Хотя эта сессия формально соответствовала инструкциям, данным свт. Львом своим легатам — томос был принят как изложение православной веры — невольно создавалось впечатление, что Лев был подвергнут суду и оправдан на основании соответствия христологии Кирилла как критерия православия.
     На той же сессии в общение Собора были возвращены свт. Ювеналий Иерусалимский и другие бывшие друзья Диоскора. Конечно, они тоже подписались под томосом папы Льва, и отцы Собора восславили восстановленное единство Церкви. Легаты считали, что на этом Собор должен закончиться: все подписали вероопределение папы, чего же еще надо? Но тут воспротивилась имперская власть. Если речь шла о подписании томоса, достаточно было бы разослать его по епархиям, а не собирать за казенный счет 500 епископов. Нужно было четкое и недвусмысленное определение, тем более, что латинская терминология томоса оставляла простор для всякого рода интерпретаций.
     Ряд достаточно тревожных фактов показал, что имперские уполномоченные были правы, и будущее не было таким радужным, как казалось большинству присутствовавших. Все попытки, предпринятые отцами Собора и имперскими уполномоченными для того, чтобы заручиться вероучительным согласием авторитетных архимандритов, в том числе и знаменитого сирийского отшельника Варсумы, были безуспешны. Монахов привели на Собор, но они оказались куда менее податливыми, чем епископы. Они отказались анафематствовать не только Диоскора, но даже и Евтиха. Именно они в ближайшие годы сделались лидерами анти-халкидонской оппозиции.
     Такое отношение монахов и их притязания на то, что они были единственными подлинными последователями и продолжателями свт. Кирилла, вкупе с их отказом отвергнуть евтихианство ясно показало, что для сохранения православной христологии — в том числе и наследия свт. Кирилла — составление вероучительного определения было насущной необходимостью. Легаты сослались на формальное запрещение Эфесского собора составлять какой-либо иной символ веры, кроме никейского. После долгих споров было решено составить не символ, а вероопределение (Фroj).
     Это было на пятой сессии Собора, собравшейся 22 октября. На ней присутствовало лишь ограниченное число участников: имперские уполномоченные, папские легаты, предстоятели главных Церквей (Константинополь, Антиохия и Иерусалим) и 52 других епископа. Эта сессия была больше похожа на встречу руководящего комитета, чем на пленарное заседание. Участники рассмотрели предложенный свт. Анатолием Константинопольским проект ороса. Его текст отсутствует в протоколах, но из оживленной дискуссии, последовавшей после его оглашения, мы можем заключить, что в нем содержался термин Богородица — что было важным анти-несторианским жестом, подтверждающим решения III Вселенского собора в Эфесе, — и что Личность Иисуса Христа определялась в нем как единство из двух природ, то есть в согласии с буквой свт. Кирилла. Принятие такого текста скорее всего удовлетворило бы Диоскора и раскола удалось бы избежать. Такой кирилловский характер проекта вызвал возражение друга Нестория и Феодорита Иоанна Германикийского, по всей видимости возражавшего против термина Богородица. Но его одинокий голос был подавлен выкриками: “Долой несториан! Пусть Мария письменно будет обозначена Богородицей!”.
     Гораздо более серьезным был протест римских легатов: “Если проект не будет согласован до точности с томосом апостольского и блаженнейшего мужа архиепископа Льва, то дайте нам его копию, верните наши верительные грамоты, и мы отбудем в Италию, чтобы провести собор там”. Как мы помним, официальная позиция римской Церкви была такова, что все вопросы уже разрешены в томосе свт. Льва и никаких последующих вероопределений не требуется. Так как имперские представители, чья главная задача была в обеспечении единства “двух Римов”, все же настаивали на принятии ороса, он неизбежно должен был бы полностью соответствовать томосу. Поэтому они предложили сформировать из представителей всех сторон новую комиссию, которая должна была отредактировать предложенный свт. Анатолием текст. Епископы яростно протестовали против такого решения. Большинство из них было вполне удовлетворено существующим проектом. Уполномоченные вынуждены были отправить доклад императору Маркиану; по его приказу была создана новая комиссия. Туда вошли легаты, свт. Анатолий, шесть епископов Восточного диоцеза и по три епископа из диоцезов Понта, Азии, Фракии и Иллирика (всего 23 члена). Комиссия немедленно приступила к работе.

5.

     Этот эпизод интерпретировался историками по-разному — в зависимости от их взглядов. Апологеты папского верховенства видят в нем убедительную победу римской власти. Представители нехалкидонского Востока всегда отзывались о нем как о трагической капитуляции перед властью папы и императора. Историки, симпатизирующие антиохийской и западной христологии, высказывали недоумение и озабоченность “слепотой” греческого епископата, неспособного понять вопиющую ересь Диоскора, и чрезвычайно высоко отзывались о твердости позиции легатов.
     Однако никто из участников тех событий не воспринимал их в таком упрощенном и огрубленном виде. На самом деле все епископы еще на предыдущей сессии подписались под томосом папы Льва, понимая это как свое абсолютно ясное и полно выраженнное осуждение Евтиха и принятие формулы двух природ, столь энергично выдвигаемой свт. Львом. Когда имперские уполномоченные задали им прямой вопрос: “За кем вы следуете, за Львом или за Диоскором?”, участники Собора дали такой же прямой и недвусмысленный ответ: “Мы веруем как Лев”. Причина, по которой им было трудно принять формулу “в двух природах”, а не “из двух природ”, была прежде всего в том, что они предвидели опасные последствия такого полного отвержения терминологии, использовавшейся свт. Кириллом. Для них, как и для отцов V Вселенского Собора, который состоялся столетие спустя, когда раскол был уже необратим, ни терминология свт. Кирилла (“из двух природ”), ни терминология свт. Льва (“две природы” после объединения) не воспринимались как независимые или самодостаточные: каждая из них служила лишь для отвержения ошибочных учений, то есть соответственно несторианства и евтихианства.
     Итак, комиссия собралась, и всего за несколько часов напряженной работы произвела знаменитую формулу, которая была очень тонко продуманным компромиссом, пытающимся удовлетворить кирилловцев (использование термина “Богородица”, единство “в одной Ипостаси”), папских легатов (“познаваемым в двух природах <...> сохраняется особенность каждой природы”) и подчеркивающим тайну Боговоплощения при использовании четырех отрицательных наречий (“неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо”). Источниками формулы послужили: 1) мирное соглашение 433 г.; 2) второе письмо свт. Кирилла Несторию; 3) томос папы Льва.
     Определение (орос) никогда не предназначалось для того, чтобы стать новым символом веры, поэтому используемый некоторыми историками термин “Халкидонский символ” некорректен. Орос не предназначался для литургического, сакраментального или “символического” использования — его задача виделась в том, чтобы отсечь как несторианскую, так и евтихианскую ереси. В преамбуле определения такое негативное, антиеретическое намерение его составителей выражено вполне четко и ясно. В него был включен полный текст двух символов — Никеи и Константинополя, а затем говорилось, что оба эти символа были “вполне достаточны” для знания истины. Только лишь потом, после такого консервативного и охранительного заявления, в оросе даются ссылки на несторианство, евтихианство и письма свтт. Кирилла и Льва, написанные “ради установления истинной веры”. Упоминание Кирилла и Льва — это еще одно отражение убеждения Собора в том, что православная вера была выражена ими обоими, а не только одним отдельно от другого.
     Халкидонский орос также не предназначался для того, чтобы заменить собой в качестве выражения истинной веры либо письма свт. Кирилла, либо томос папы Льва, но скорее для того, чтобы найти нужные христологические термины ради сохранения верности обоим источникам. Поэтому те историки, которые (даже сегодня) говорят о том, что отцы Халкидона “отреклись” от Кирилла, совершенно неправы: с таким же успехом они могли бы говорить, что участники Собора “отреклись” от папы Льва (например, когда они провозгласили “ипостасное единство”).
     Главная часть ороса, из-за которой на пятой сессии происходили самые жаркие споры, звучит так:
     “Итак, следуя за божественными отцами, мы все единогласно учим исповедывать Одного и Того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, Совершенным по Божеству и Его же Самого Совершенным по человечеству; подлинно Бога и Его же Самого подлинно человека: из разумной души и тела. Единосущным Отцу по Божеству и Его же Самого единосущным нам по человечеству. Подобным нам во всем, кроме греха.
     Прежде веков рожденным из Отца по Божеству, а в последние дни Его же Самого для нас и для нашего спасения (рожденного) по человечеству из Марии Девы Богородицы.
     Одного и Того же Христа, Сына, Господа Единороднаго, познаваемым в двух природах неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо.
     (При этом) разница природ не исчезает через соединение, а еще тем более сохраняется особенность каждой природы, сходящейся в одно Лицо (prТswpon) и в одну Ипостась.
     (Учим исповедывать) не рассекаемым или различаемым на два лица, но Одним и Тем же Сыном и Единородным, Богом-Словом, Господом Иисусом Христом:
     Как изначала о Нем (изрекли) пророки и наставил нас Сам Господь Иисус Христос и как предал нам символ отцов наших”.
     Ядром этого определения являются 4 апофатических наречия: неслитно, непревращенно — против монофизитства; неразделимо, неразлучимо — против несторианства. Слова все отрицательные: что может сказать человеческий язык о тайне Личности Христовой? Но это отрицательное определение имеет неисчерпаемый религиозный смысл: оно навеки ограждает, описывает, выражает то, что составляет саму сущность христианства, саму радостную тайну Евангелия. Бог соединился с человеком, но в этом соединении человек сохраняется во всей своей полноте: он ни в чем не умален. И вот — в нем полностью Бог: одна личность, одно сознание, одно устремление... Халкидонский догмат дал человечеству новое измерение; его подлинная мера — Богочеловечество. Бог приходит к человеку не для того, чтобы умалить его, но чтобы Божественную Личность сделать личностью человеческой.
     Выражение “в двух природах”, которое так и не приняли кирилловцы, было взято из томоса, куда, в свою очередь, оно попало из трудов бл. Августина. Монофизиты ссылались на формулу свт. Кирилла: “одна природа”. Умеренные согласны были на выражение “из двух природ”. Но определение “в двух природах” стало для них камнем преткновения.
     Во всяком случае, были вновь анафематствованы и Несторий, и Евтих.
     25 октября на собор явились Маркиан и Пульхерия. Орос-вероопределение был подписан в их присутствии. Подписали его почти все присутствовавшие — около 350 делегатов, то есть на 150 человек меньше, чем общее число собравшихся. Очевидно, многие, не желая подписывать такой документ, бежали с собора. Несколько александрийских епископов буквально умоляли собравшихся не заставлять их подписывать орос, так как они опасаются за свою жизнь по возвращении в Александрию.
     В протоколе зафиксированы восклицания: “Мы все так веруем! Мы все согласны! Мы все подписали единодушно! Это вера отеческая, апостольская, православная! Слава Маркиану, новому Павлу, новому Константину, новому Давиду! Ты — мир мира! Ты утвердил веру православную! Многие лета императрице! Ты — светильник веры православной! Тобой царит мир повсюду! Маркиан — новый Константин, Пульхерия — новая Елена!”.
     Эти восклицания вполне сравнимы с уже упомянутыми нами возгласами: “Петр глаголет устами Льва”. И в этом случае также следует сделать ссылку на восточную цветистость речи и не понимать этих слов буквально.

6.

     На 9 и 10 сессиях (26–27 октября) рассматривалось дело бл. Феодорита и Ивы Эдесского. Было очевидно, что в противостоянии Евтиху бл. Феодорит явил себя настоящим героем и исповедником, но, с другой стороны, он сильно испортил свою репутацию полемикой против свт. Кирилла. Феодорит в своих писаниях резко критиковал Эфесский собор и самого Кирилла. Ива, в свою очередь, в письме к Марию Персу обвинял Кирилла в аполлинаризме. Он также обвинялся в ряде еретических несторианских высказываний, но эти обвинения пришлось снять за недоказанностью. Бл. Феодорит подготовил целую апологию своей позиции. Но все были утомлены, слушать никто больше ничего не хотел:
     “Не надо никаких рассуждений! Анафематствуй Нестория и довольно!”.
     Феодорит: “Не стану я анафематствовать, прежде чем я не докажу вам, что я православен”.
     “Вы видите, он — несторианин! Вон еретика! Скажи ясно — Св. Дева — Богородица и анафема Несторию и всякому, кто не называет Марию Богородицей и разделяет Христа на двух сынов!”.
     Проблема была и в том, что ранее, еще во времена III Вселенского собора, бл. Феодорит торжественно поклялся, что никогда не будет анафематствовать Нестория. Хотя это было уже давно, а теперь он ясно видел серьезные ошибки и просчеты Нестория, все же он чувствовал себя связанным данным словом. Тем не менее, после нескольких тщетных попыток объяснить свою позицию, бл. Феодориту пришлось сдаться и подписать анафему Несторию. Тогда епископы провозгласили: “Феодорит достоин кафедры; православного — Церкви!”. Иве Эдесскому тоже пришлось анафематствовать Нестория, после чего и он был оправдан.
     Реабилитация бл. Феодорита и Ивы значила, что Собор принял в общение двух видных и талантливых бывших критиков свт. Кирилла. Этот факт будет в дальнейшем широко использоваться “кирилловскими фундаменталистами” — которые впоследствии станут известными как “монофизиты” — в их диффамации всех достижений Халкидона.
     На той же сессии 26 октября Ювеналий Иерусалимский наконец получил награду за свое тройное предательство: Палестина была выделена в отдельный патриархат за счет патриархата Антиохийского. Антиохии были оставлены так называемые “Две Финикии” (то есть нынешние Ливан и Сирия) и неопределенная “Аравия” (Заиорданье и земли за ним). А Иерусалим получил “Три Палестины” с тремя митрополичьими центрами: Кесария (при море), Скифополис (Южная Палестина) и Петра (юго-восток от Мертвого моря). Этим компромиссом завершилась длительная и зачастую очень некрасивая борьба, которую Ювеналий Иерусалимский вел за церковную власть. Одно время казалось, что ему удастся подмять под себя саму Антиохию.
     Например, в 431 г., пользуясь поддержкой свт. Кирилла в борьбе против Иоанна Антиохийского, он смог де факто включить в свою юрисдикцию две Финикии и Аравию и потребовать “послушания” от самого Иоанна. Затем, во время его подвигов на Разбойничьем соборе, его поддерживала жена Феодосия II Евдокия (она проживала в Иерусалиме с 441 по 460 гг.). Думается, ему удалось попасть в православные святцы лишь благодаря его твердой защите Халкидона против палестинских монофизитских монахов. Но справедливости ради нужно сказать, что после нескольких переходов свт. Ювеналия со стороны на сторону ему уже больше ничего не оставалось делать.
     В результате Иерусалимская Церковь смогла добиться законного места среди великих патриархатов, хотя и в 7-м правиле Никейского собора она была упомянута лишь как кафедра Элии, находящаяся в юрисдикции митрополита Кесарии Палестинской.

7.

     Собор проходил в пригороде имперской столицы, его направляли имперские уполномоченные, особую роль играл свт. Анатолий, архиепископ Константинопольский, которому было поручено составить проект ороса и даже утвердить признание папского верховенства на Соборе (несмотря на все ссылки на св. ап. Петра, престиж “ветхого Рима” всегда понимался на Востоке в имперском контексте). Все это показывает, что Халкидонский собор был имперским собором и его самый конкретный исторический результат в области церковного устройства был окончательным определением роли Константинопольской Церкви.
     Именно это является содержанием 28-го правила Халкидонского собора — о статусе Константинополя. На фоне морального крушения Александрийского патриархата, оказавшегося виновным в покровительстве ереси, получили утверждение своих привилегий патриархи Иерусалима и Антиохии. Настало время утвердить привилегии Константинополя. Преимущества столичной кафедры над другими, даже и над Римом, были очевидны всем. Оставалось лишь узаконить их, ибо пока, согласно букве закона, Константинополь оставался простой епископской кафедрой в Гераклейском митрополичьем округе.
     Еще на II соборе (3-е правило) было постановлено: “Константинопольский епископ да имеет преимущество чести по римском епископе, потому что город этот есть Новый Рим”. Тем самым критерием для чести и места епископских кафедр в диптихах было выдвинуто политическое обоснование. Рим, считавший, что его первое место связано прежде всего с его особыми отношениями с князем апостолов — св. Петром — этого правила не признавал.
     Архиепископы Константинопольские, со своей стороны, осознавали всю декларативность постановления II Вселенского собора, ибо их канонический статус по-прежнему оставался неопределенным. Границы константинопольского митрополичьего округа не были определены, так же как не были оговорены конкретные полномочия и права самих столичных архиепископов.
     На соборе был поставлен целый ряд дисциплинарно-территориальных проблем: о новом Эфесском епископе, о конфликте между Никомидийским и Никейским епископами и др. По просьбе имперских уполномоченных окончательное решение по всем этим вопросам откладывалось “на потом”, “когда Собор будет в нужном состоянии”. Очевидно, что проект 28-го правила, утверждающего юрисдикцию Константинополя над этой областью, уже находился в стадии разработки, и что инициатива его принятия исходила от самого имперского престола.
     Двадцать семь дисциплинарных канонов, принятых на седьмой сессии Собора, включают в себя предоставление епископу Константинопольскому права принимать апелляции от клириков, недовольных решениями своих митрополитов (каноны 9 и 17). Пока это право не выглядит очень твердым, и по всей видимости оно распространяется лишь на территории трех диоцезов — Понта, Фракии и Асии: недовольные клирики имеют право выбора — кому подать апелляцию: “экзарху диоцеза”, то есть епископу главного города диоцеза; городу, где находится резиденция имперского префекта — или столичному епископу. 28-й канон проясняет ситуацию в этих трех диоцезах, устанавливая и четко оговаривая юрисдикцию Константинополя над ними. Право на апелляцию, определенное в 9 и 17 канонах, теперь начинает интерпретироваться как относящееся не только к вышеупомянутым трем диоцезам (откуда теперь исчезают “экзархи”), но и повсюду, как право Константинополя на рассмотрение апелляций по решению других патриархов, которых теперь иногда называют “экзархами”.
     Невозможно узнать, существовал ли уже текст 28-го канона в виде законопроекта еще до начала работы Собора, или он был составлен на основе решаемых на сессиях проблем. Однако можно не сомневаться, что Маркиан и Пульхерия совершенно определенно решили положить конец фактической власти Александрии. В течение десятилетий последняя могла навязывать свою волю Вселенской Церкви, не обращая внимания на почетное положение, приобретенное Константинополем в 381 г. на Константинопольском Соборе. Более того, Александрия вообще не признавала ни Константинопольского Собора, ни введенной им имперской системы. До 451 г. этот собор не признавался и Римом. Но в Халкидоне Никео-Константинопольский символ был официально утвержден, в том числе и с одобрением Рима. Евсевий Дорилейский свидетельствовал, что когда он был в Риме в 449–50 гг., он лично прочитал третий канон Собора папе Льву и тот принял его. Поэтому вполне вероятно, что константинопольские власти были искренне удивлены резким сопротивлением Рима их плану введения в Церкви имперского порядка, который основывался на власти и авторитете “двух Римов”.
     Папа Лев заранее предложил легатам принять все усилия, чтобы на новом соборе не было принято никаких постановлений, подобных 3-му правилу Константинопольского собора. Он наказал им при случае ссылаться на 6-е правило Никейского собора, где говорилось о трех старейших кафедрах, а Константинополь даже не был упомянут. Но он и не мог быть упомянут на Никейском соборе, так как города Константинополя тогда попросту не существовало.
     30 октября текст нового канона был поставлен в повестку дня. Однако легаты отказались участвовать в этом заседании, заявив, что им не было предоставлено полномочий в этих вопросах. Они рассчитывали, что без их присутствия сессия собора не сможет состояться. Однако легатов попросту провели: их повезли на экскурсию по городу, в то время как имперские уполномоченные решили, что сессия может состояться и без них, так как дело было “совершенно очевидным” и затрагивало лишь три диоцеза Фракии, Понта и Асии. Текст канона был принят голосованием и подписан. Однако, очевидно, протесты узнавших о принятии канона легатов были весьма энергичными, так как на следующий день для рассмотрения этого дела была созвана новая сессия. На ней присутствовали имперские уполномоченные, легаты и 214 епископов или их представителей. Текст, прочитанный собранию в качестве уже принятого канона, звучал так:
     “Следуя во всем за определениями свв. Отцов и признавая прочитанный тут канон 150-ти боголюбезнейших епископов, бывших в соборе (381 г.) в дни благочестивой памяти Феодосия в царствующем граде Константинополе, Новом Риме, то же самое и мы определяем и постановляем о преимуществах святейшей церкви того же Константинополя, Нового Рима.
     Ибо и престолу Ветхого Рима отцы, как и подобало им, дали преимущества, потому что он был царствующим градом. Следуя тому же побуждению, и 150 боголюбезнейших епископов предоставили такие же преимущества святейшему престолу Нового Рима, справедливо рассудив, чтобы град, получивший честь быть градом царя и сената и имеющий равные преимущества с ветхим императорским Римом, был бы, в соответствии с этим, подобно ему, возвеличен и в церковных делах и стал бы вторым после него.
    
И только на этом основании, только лишь митрополиты округов Понтийского, Асийского и Фракийского, а также и епископы иноплеменников вышеупомянутых округов пусть рукополагаются у этого именно святейшего престола святейшей Константинопольской Церкви. То есть каждый митрополит вышеназванных округов, с епископами этих округов, должны поставлять епархиальных епископов, как предписано божественными правилами. А самые митрополиты вышеуказанных округов должны поставляться, как было уже сказано, Константинопольским архиепископом, после того, как было совершено по обычаю согласное избрание (на месте) и представлено (Константинополю)”.
     Этот текст канона наконец-то предоставлял разрешение для многочисленных конфликтов, которые обсуждались выше. Константинопольская юрисдикция больше не будет состоять из почетных привилегий или не подкрепленного юридическими полномочиями авторитета. Константинопольский архиепископ сделался патриархом (хотя он пока еще не употреблял этот титул), наделенным ограниченным, но ясно сформулированным правом хиротоний в трех диоцезах, точно так же, как и его коллеги в Александрии, Антиохии и Риме, привилегии (преимущества) которых были упомянуты в 6-м каноне Никейского собора. Древние и престижные привилегии Эфеса незаметно исчезли, так же как и должность “экзарха”. Более того, — и это чрезвычайно важно, — канон оказал мощную поддержку принципу, согласно которому верховенство кафедр основано исключительно на политических причинах: отцы предоставили привилегии кафедре самого древнего Рима, — как провозглашалось в каноне, потому что он был имперской столицей, а не потому, что она была основана св. Петром. Следовательно, вполне логично было и кафедре новой столицы приобрести тот же статус, хотя она и не была основана апостолами. Когда мы будем подробнее говорить о правлении папы Льва, мы поговорим и о реакции Рима на этот канон. Пока достаточно будет лишь вспомнить, что и легаты и сам свт. Лев основывали свое неприятие канона на довольно-таки искусственном аргументе — на том же, к которому на вероучительном уровне прибегали евтихианцы, — что решения Никейского собора не могут быть ни изменены, ни дополнены, а в Никее говорилось лишь о трех “привилегированных” Церквах — Александрии, Антиохии и Риме. Конечно, свт. Лев был убежден, что особое положение этих трех кафедр зиждется на их особой связи со св. Петром, но, обсуждая 28-й канон, он не приводил этого аргумента, зная, во-первых, что “восточные” его не поймут, а во-вторых, что он на Никейском соборе не упоминался.
     Все протесты легатов были напрасны. Они попытались уговорить епископов сделать заявление, что их грубой силой заставили подписать текст канона. Но этот ход не принес плодов: все епископы заявили, что свободно принимают новую власть Константинополя. Легаты не смирились и сделали следующее заявление: “Апостольская кафедра не должна быть унижаема в нашем присутствии. Посему все, что было сделано вчера в нашем отсутствии, вопреки каноническим правилам, мы просим верховную власть отменить. Если нет, пусть наш протест приобщен будет к актам Собора. Мы знаем, что доложить апостольскому епископу, первому во всей Церкви, дабы он мог судить об оскорблении, нанесенном его кафедре, и о нарушении канонов”. Этот протест был выслушан без обсуждения и приобщен к актам собора. После этого представители имперской власти объявили решение принятым окончательно как “полностью одобренное Собором”, что не давало возможности папским легатам воспользоваться правом вето, — и немедленно закрыли последнее заседание собора.
     Такое резкое поведение имперских уполномоченных контрастировало с чрезвычайно дипломатичным письмом, направленным Собором папе Льву, с просьбой принять 28-й канон. Выждав определенное время и не получив никакого ответа от папы, император Маркиан и патриарх Анатолий вновь направили папе очень вежливые письма, составленные в лучших традициях византийской дипломатии. И империя, и Константинопольская церковь в то время остро нуждались в поддержке Запада для утверждения новой, более структурированной церковной системы, утвержденной в Халкидоне и воспринимаемой в штыки столь многими силами на Востоке. Такое признание Рима могло бы пойти на пользу обеим сторонам, так как 28-й канон не отрицал верховенства Рима. Если бы свт. Лев признал сотрудничество Константинополя в качестве “второго” Рима, то он со свт. Анатолием вместе смогли бы встать на защиту Халкидонского собора против его противников. Однако канон был настолько неприемлем для Рима, что папа Лев даже отложил утверждение Халкидонского ороса, хотя Халкидон нуждался в максимуме поддержки: огромная часть населения империи отказывалась его принять.
     Папа твердо стоял на принципе абсолютности и неизменности преимуществ лишь трех кафедр — тех, которые были утверждены на Никейском Соборе. Однако в реальной жизни он ничего не мог сделать, чтобы нейтрализовать новую роль Константинополя. Через два года, в 453 г. он примирился с Анатолием и утвердил все решения Халкидонского собора, кроме 28-го канона, который латинские канонисты не признают и поныне, считая его актом узурпации со стороны коварных греков.

8.

     Основной корпус канонов (27), принятых в Халкидоне, направлен главным образом на укрепление нравственной и дисциплинарной власти местных епископов над их клириками. Нет никаких сомнений, что бурные конфликты 429–451 гг. создали анархию во многих регионах, и что епископы, которых убедили поддержать соборные постановления, нуждались в поддерживаемом имперскими властями законодательстве, которое закрепляло бы их права в отношении их пасомых. Однако принятые каноны, базировавшиеся на традиционных церковных принципах, не признающих формальной власти над местными Церквами (с единственным исключением акта хиротонии нового епископа), предоставляли определенную гарантию против дальнейшего развития “патриархийной” централизации. Каноны были направлены против обычая рукополагать клириков “без точного назначения”, не приписывая их к конкретной общине (6-й канон); против беспричинных переводов или переходов клириков из города в город без разрешения их епископов (каноны 5, 10, 11, 13, 20, 23); против обращений конфликтующих между собой клириков в светские суды, когда дело может быть разрешено в суде церковном (каноны 9, 21); против участия клириков в частном предпринимательстве или в гражданских и военных должностях (каноны 3, 7); против рукоположений за деньги (канон 2); против брака между церковнослужителями и еретиками (канон 14) и рукоположения диаконисс до достижения ими 40-летнего возраста (канон 15). В делах финансовых власть епископов и клириков была ограничена требованием иметь в каждой церкви эконома, который отвечал бы за все церковное имущество и в особенности за имущество епископа после его смерти (каноны 22, 25, 26).
     Самые далеко идущие меры, однако, касались монашеского движения. Согласно 4-му канону, монахи и монастыри ставятся под контроль епископа. Весьма показательно, что это правило было предложено самим императором Маркианом, что отражало озабоченность государства в связи с широким и несколько анархичным развитием монашества. В вероучительных вопросах монахи приняли на себя охранительно-защитительную роль. В первую очередь и прежде всего Халкидонские отцы имели в виду буйное поведение сирийских и египетских монахов во время Разбойничьего собора в Эфесе. Вот что говорится в 4-м каноне:
     “Истинно и искренне проходящие монашеское житие да удостаиваются приличествующей чести. Но поелику некоторые, для вида употребляя одежду монашескую, расстраивают церкви и гражданские дела, по произволу ходя по градам, и даже монастыри сами для себя составлять покушаются, то рассуждено, чтобы никто нигде не созидал и не основывал монастыря, или молитвенного дома, без соизволения епископа града. Монашествующие же в каждом граде и стране да будут в подчинении у епископа, да соблюдают безмолвие, да занимаются только постом и молитвой, безотлучно пребывая в тех местах, в которых отреклись от мира, да не вмешиваются ни в церковные, ни в житейские дела, да не принимают в них участия, оставляя свои монастыри: разве только когда будет сие позволено епископом града по необходимой надобности...”.
     Канон санкционирует меры, предпринятые на Халкидонском соборе относительно определенной группы монахов. Процессуальные меры против них начались с удостоверения их личностей, во время которого статус нескольких из обвиняемых не мог быть установлен: были ли они иереями, монахами, архимандритами или бродягами, “живущими в гробах”. Знаменитый сирийский отшельник Варсума был обвинен в “убийстве блаженного Флавиана”, а епископы жаловались, что он “привел с собой против нас всю Сирию”. Очевидно, что евтихианство в глазах многих ассоциировалось с бесконтрольной и антиепископской деятельностью неизвестных фанатиков и самопровозглашенных монахов, наподобие того, который был описан бл. Феодоритом Киррским в его книге “Эранист”. Естественно, епископы не отождествляли монашество как таковое с евтихианством, но они были склонны осторожно относиться к мирянскому движению, которое во многом избегало прямого контроля тесно связанной с имперскими властями иерархии. Также очевидно, что многим монахам богоцентричная, керигматическая и формально консервативная христология свт. Кирилла казалась куда более привлекательной, чем более интеллектуальная защита “двух природ” богословски образованными епископами Антиохии, Константинополя или Рима. Другие восточные подвижники вообще были склонны отдавать предпочтение не “благодати” и “обожению”, а личному человеческому духовному усилию, склоняясь таким образом к пелагианству и несторианству, а не к свт. Кириллу. В Египте знаменитый монастырь св. Пахомия в Канопии выступил против Диоскора, представлявшего в Александрии епископскую власть и контроль, и встал на сторону Халкидона.
     Как бы там ни было, принятие 4-го канона Халкидонского собора создало важный прецедент. С тех пор на Востоке монашеские общины всегда будут оставаться в юрисдикции местных епископов. За всю историю православного монашества на Востоке не было создано ни одного религиозного ордена, “освобожденного” от епископской юрисдикции. Некоторое исключение составляли только так наз. “ставропигиальные” монастыри, зависящие напрямую от патриарха, которые появились в последние века существования Византии. Однако их основание было вызвано преимущественно и исключительно экономическими причинами и никогда не преследовало особых миссионерских или просветительских целей, как это было в случае западных монашеских орденов.
     Экклезиологически эта мера была оправдана: существовала реальная опасность, что монашество начнет развиваться вне сакраментальной структуры Церкви. Однако если постановление Халкидонского собора намеревалось погасить присущее монашеству чувство духовной независимости и пророческого служения, то оно совершенно очевидно не добилось успеха. В Православной Византийской Церкви монашеские общины продолжали представлять мощную духовную силу, которая самым своим существованием являлась серьезным противовесом зачастую более гибкому и политически ориентированному менталитету епископата.

А. Дворкин

 


Продолжение. Начало см. “Альфа и Омега”, №№ 1 (8), 2/3 (9/10) за 1996 г. Список использованной литературы см. в № 2/3 (9/10). Главы из курса печатаются в сокращении.

[1]Адопционизм (лат. adoptio ‘усыновление’) — утверждение о том, что человек Иисус Христос не был Богом изначально, но был усыновлен Отцом. Осуждено как ересь в III в.

[2]Аполлинаризм — учение Аполлинария Лаодикийского, согласно которому в Иисусе Христе не было полноты человечества: Его душа и тело были человеческими, а дух человека был заменен Божественным. Осуждено как ересь в IV в.

[3]In absentia (лат.) ‘в отсутствии, заочно’. — Ред.

[4]Contradicitur (лат.) ‘не согласны, протестуем’ (букв. ‘оспаривается’). — Ред.

[5]Magister militium (лат.) — см. прим. 1 на с. 124. — Ред

[6]Praefectus urbis (лат.) — префект города, губернатор; префект Константинополя — второе, после императора, лицо в Империи; до того, как императоров начали короновать патриархи, это делали префекты.

 

© А. Л. Дворкин, 1996

 


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА    

СОДЕРЖАНИЕ НОМЕРА 

АРХИВ