ГЛАВНАЯ 
СТРАНИЦА 

СОДЕРЖАНИЕ 
НОМЕРА

АРХИВ



№ 2/3 (9/10) 1996

А. ДВОРКИН

ИЗ ИСТОРИИ ВСЕЛЕНСКИХ СОБОРОВ
(материалы к учебному курсу “История Церкви”)

Первый Вселенский Собор в Никее

1.

     В 321 г. вера Константина сделалась политическим фактором: началась война Константина против его коллеги — язычника Лициния, того самого, с которым он в 313 г. договорился о религиозной терпимости. Однако Лициний изменил свою позицию и вновь начал гонения на Церковь. Константин призвал всех христиан к поддержке и заключил союз с армянами, которые незадолго до того приняли христианство. Лициний был окружен и в 324 г. разгромлен в битве на Босфоре. Константин стал единоличным правителем громадного государства.
     Переезд Константина на Восток перенес туда центр тяжести Империи. Более он уже никогда не вернется на Запад. “Первый” Рим, при всем своем авторитете, все больше утрачивал значение: его богатое языческое прошлое стало тем грузом, с которым ему было весьма трудно войти в христианскую Империю, — требовалось время на переосмысление и переоценку. А пока город на Тибре неизбежно стал центром языческой оппозиции.
     Константин все больше входил в свою новую религию. Он мечтал съездить в Святую землю и принять крещение в Иордане, однако его надеждам не суждено было сбыться: долгожданные мир и спокойствие не приходили. На Западе продолжались донатистские раздоры, а на Востоке начались острые споры, вызванные вероучительными разногласиями между епископом Александрийским Александром и его пресвитером Арием. Начались они как чисто местное дело, но Арий заручился влиятельной поддержкой вне Египта, и вскоре у Александра появилось множество влиятельных врагов, таких как ученый историк Евсевий, епископ Кесарии Палестинской, и его властный тезка Евсевий, епископ Никомидийский. Именно в этом вифинском городе тогда находилась имперская столица. Восточные епископы разделились на две партии; страсти накалялись. Константину пришлось отложить свое паломничество и заняться этой проблемой.

2.

     К тому времени главные догматы христианства еще не были выражены в точных формулировках, закрепленных церковным авторитетом; еще не существовало общего символа веры и богословы пользовались разными терминологиями. Но почти у всех ранних отцов можно было найти следы субординатизма, что означает неравенство Лиц Троицы, при котором Сын и Дух вторичны по отношению к Отцу.
     Свобода, дарованная Церкви Константином, повлекла за собой ряд проблем. В частности, имперская власть требовала формальной ясности в вопросах веры. Единая Церковь должна была служить опорой единой Империи, от которой она получала административную и материальную помощь и которая потому не могла примириться с внутрицерковными раздорами. Империя должна была знать, какая из враждующих церковных группировок является истинной Церковью и какими формальными критериями эта истинность определяется. Определение вероучительных формул и было поиском одного из таких критериев.
     Вначале Империи доставил немало хлопот донатистский раскол. Новые проблемы были связаны с именем египтянина Ария.
     Церковное положение в Египте было особым. Архиепископ Александрийский (его часто называли папой) пользовался неограниченной властью в своей провинции. Все остальные египетские епископы существовали на положении викарных, так называемых хорепископов. Митрополичья власть Александрии распространялась на Египет, Ливию и Пентаполис.
     Очень серьезным было влияние городских пресвитеров, которые избирали нового епископа. Пресвитеры были самостоятельны, как и кварталы города, называвшиеся лаврами (λαύρα — бульвар, отделявший один городской квартал от другого).
     По-видимому и христианские церкви, бывшие центрами для каждого квартала, иногда назывались по их имени. Пресвитеры этих “лавр” по весу и положению были как бы почти епископами. По сведениям, сообщенным бл. Иеронимом, они обладали правом отлучать от Церкви и участвовать в хиротонии своих епископов наряду с епископатом.
     Этот пример был использован украинскими автокефалистами в XX в., которые рукоположили своего епископа силами одного священства, без участия епископов. Но даже если считать сообщение бл. Иеронима подлинным, то все равно в Египте участие епископа в епископской хиротонии было необходимым, пресвитеры лишь сослужили ему.
     Арий, ливиец по происхождению, был пресвитером в приходской Церкви Βαυκάλις  (‘бокал’, кувшин для питья с тонкой шейкой), названной по соответствующему городскому кварталу. Современники описывают его как ученого диалектика, красноречивого проповедника, высокого, худощавого благообразного седовласого старика в скромной простой одежде, чинного и строго поведения. Арий строго придерживался аскетизма и был кумиром многих своих прихожан, особенно женщин, точнее, диаконисс и девственниц, а также грузчиков и моряков, для которых он сочинял песенки богословского содержания.
     До 318 г. его православие не вызывало сомнений. По смерти епископа Ахилла он едва не был избран епископом Александрийским вместо Александра; отсюда, возможно, проистекало его враждебное отношение к Александру.
     Богословские взгляды Ария отражали влияние и Оригена, и Лукиана. Отправной точкой для его богословствования послужила цитата из книги Притчей (8:22) “Господь созда мя в начало путей Своих”. Арий не верил, что Сын был Одним с Отцом — Первопричиной творения: “Сын, который был искушаем, страдал и умер, как бы Он ни был вознесен, не может быть равным неизменному Отцу, Которого не касаются смерть и боль: если Он отличен от Отца, то Он ниже Его”.
     Вначале Александр не обращал внимания на проповеди пресвитера. Но когда Арий открыто заявил, что Троица есть, в сущности, Единица, Александр запретил ему публично высказывать свое учение.
     Гордый александрийский пресвитер к такой цензуре не привык и открыто выразил неповиновение. К нему присоединились 700 девственниц, 12 диаконов, 7 пресвитеров и 2 епископа, то есть почти 1/3 всего александрийского клира.
     Партия Ария начала агитацию за пределами александрийской Церкви. Сам Арий отредактировал свое вероучение в виде письма к епископам Малой Азии, то есть в Никомидию (фактическую столицу), где сидел Евсевий — вождь всей партии “лукианистов” — ариан. В письме епископов просили поддержать Ария и написать со своей стороны Александру, чтобы тот снял запрет.
     Евсевий использовал все свое влияние при дворе, чтобы поддержать Ария. К Александру Александрийскому посыпались письма в защиту Ария. В ответ Александр созвал в 323 г. собор, на котором Арий и его единомышленники были осуждены и отлучены от Церкви.
     Арий пожаловался Евсевию: “Так как мы говорим, что Сын не есть ни Нерожденный, ни часть Нерожденного (ни в каком случае), ни взят от лица предсуществовавшего, но что Он начал быть прежде времен и веков, по воле и намерению Отца как Бог Совершенный, как Единственный, Непреложный; что Он не существовал раньше того, как был рожден или сотворен, или основан, ибо Он не был нерожденным, — вот за что нас преследуют”.
     Евсевий собрал собор своих единомышленников и покорных ему епископов в Никомидии. Собор постановил, что Арий отлучен ошибочно, и обратился с просьбой к Александру пересмотреть решение своего собора. Решения обоих соборов были разосланы по всей Империи.
     Тем временем в Александрии Арий и его последователи пользовались полной свободой, а Александр и Церковь были притесняемы. Происходила форменная травля епископа Александра: подкупленные проститутки на углах кричали о своей связи с Александром и т. п. Александр также рассылал свой обвинительный томос против Ария на подпись широких кругов епископата.
     Константин, к 324 г. победивший Лициния и прибывший в Никомидию, весьма не одобрил всего этого скандала; больше всего он желал сохранить мир в Империи, а догматического смысла спора не понимал.
     Константин направил письма епископу Александру и Арию, призывая их прийти к согласию и примириться. Текст его довольно характерен для отношения Константина к Церкви: “О благое и божественное провидение! Как жестоко поразила мой слух или, точнее, самое сердце весть, что вы, через которых я надеялся дать исцеление другим, сами имеете нужду в гораздо большем излечении... Ведь это же пустые слова, споры по ничтожному вопросу. Для умственной гимнастики специалистов может быть и неизбежны такие споры, но нельзя же смущать ими слух простого народа. Виноваты оба: и Александр и Арий. Один задал неосторожный вопрос, другой дал необдуманный ответ. (Далее император советует брать пример благоразумия — как надо спорить — с языческих философов, которые хотя и разногласят иногда, но все-таки не разрывают общения друг с другом)... А если так, то не гораздо ли лучше вам, поставленным на служение Великому Богу, проходить это поприще с единодушием? ...Возвратите мне мирные дни и спокойные ночи. В противном случае мне не останется ничего другого, как стенать, обливаться слезами и жить без всякого покоя. Пока люди Божии — говорю о моих сослужителях — взаимно разделяются столь неоправданной и гибельной распрей, могу ли я быть покоен в душе своей?”
     Письмо повез в Александрию советник Константина по церковным вопросам епископ Осий Кордубский. Свт. Осий стал исповедником в Диоклетианово гонение; свою кафедру он занимал до смерти в 359 г. Он был главным советником Константина в суде над донатистами, произведя глубочайшее впечатление на императора своей духовностью и мудростью, и с тех пор стал его постоянным советником.
     В Александрии Осий встретился со всеми сторонами и убедился в важности спора и в правоте Александра. Наверное, в этих переговорах играл роль и молодой диакон Александра Афанасий.
     Потом свт. Осий направился в Сирию, чтобы проверить причины поддержки Ария другим влиятельным епископом Евсевием Кесарийским (будущим церковным историком) и его сторонниками. В Антиохии состоялся собор, на котором председательствовал Осий. На нем Евсевий Кесарийский и его единомышленники были запрещены в служении до рассмотрения их дела предстоящим великим святым собором в Анкире.
     Отцы собора называют Сына “воистину порождением, порождением по преимуществу”, “образом Отца во всем” и “по природе непрелагаемым (то есть нравственно неизменяемым), как и Отец”.

3.

     Итак, великий и святой собор планировался в Анкире. Однако Константин, по рассмотрении, перенес место его проведения в Никею, поближе к своей резиденции в Никомидии, чтобы иметь возможность лично контролировать ситуацию.
     Таким образом состоялся Первый Вселенский Собор. Епископы были созваны на него императорским указом весной 325 г. Прогоны, почтовые лошади, — все это было бесплатно предоставлено епископату Империей. Константин звал всех: приглашались не только делегаты из Империи, но и заграничный епископат из Сирии, Армении, с Кавказа, из Персии. К тому времени соборная практика уже была всеобщим правилом, но то были соборы местные: в Африке, в Александрии, в Сирии, в Азии. Даже соседние области, например, Египет и Антиохия, ни разу не собирались вместе.
     Вообще это было первое собрание такого рода в истории. Единство Римской империи было весьма умозрительным понятием, и ее представители с разных концов ни разу не собирались вместе, не совещались, не съезжались, почти даже не знали друг друга. Мысль о всеобщей личной встрече, о некоем светском культурном “соборовании”, была им чужда.
     Только Христианская Церковь, переросшая уровень двух миров — иудаизма и эллинизма, — породила и осмыслила саму идею всеобщности, вселенскости, всемирности человеческой истории, сознательно оттолкнувшись от всех обветшавших местных национализмов. “Нет ни эллина, ни иудея, но все и во всем Христос”. Константин потому и стал “Великим”, что эта идея пленила его. Закладывая в основу перерождаемой Империи новую религиозную душу, он творил историческое дело выше дела самого Августа. Рождалась подлинная вселенскость, которую осознал не епископат, а римский император. Церковь приняла из рук Империи эту форму соборности и начала пользоваться ею с полной готовностью, опираясь на силу и технику государственного механизма.
     Константин не сразу пришел к этому осознанию роли соборности. Его попытка залечить донатистский раскол путем “челночной дипломатии” не удалась, и он должен был созвать епископский собор в Арле, чтобы справиться с этой задачей. Наученный этим опытом, он, чтобы разобраться с арианством, созвал собор епископов со всего мира. Сама идея созыва главой государства собора Христианской Церкви была совершенно беспрецедентной. Константину пришлось скопировать всю процедуру со старых сенатских правил. Он или его представитель действовали как princeps или консул, который председательствовал на Соборе и играл роль посредника между сторонами, в то время как римский епископ — как primus inter pares — или его представитель имел принадлежащее princeps'у право голосовать первому. Однако от императора как от председательствующего не требовалось соблюдения нейтралитета. Он мог вмешиваться в споры и доводить до внимания сторон свое мнение. Практика эта также началась на Никейском Соборе, где Константин предложил слово РmooЪsion и приложил все усилия, чтобы оно было принято епископами; затем как глава государства он счел своей задачей добиться проведения в жизнь и исполнения всех решений Собора.

4.

     Запад на приглашение императора откликнулся вяло. Римский папа Сильвестр прислал двух пресвитеров в качестве своих легатов. Кроме них и Осия Кордубского с Запада прибыло лишь 4 делегата (в том числе Цецилиан Карфагенский и один епископ из Галлии).
     С Востока из-за границы Империи прибыли: по одному епископу из Питиунта (Пицунды) на Кавказе, из Босфорского царства (Керчи), из Скифии, два делегата из Армении и один из Персии. Множество исповедников прибыло с Кипра, в том числе и св. Спиридон Тримифунтский. Вопреки житийной истории, у нас нет сведений о присутствии на Соборе свт. Николая из Мир Ликийских.
     Полного списка участников и протокола заседаний не сохранилось. Однако резолюция, решение и постановление собора были точно сформулированы и подписаны.
     Соборный епископат пробыл на казенном содержании с конца мая до конца августа. За это время и состав участников, и их количество, естественно, изменялись, поэтому сведения о количестве участников разноречивы: по свидетельству очевидцев, от “более 250” до “более 300”. По общепринятой традиции считается, что всего на соборе было 318 делегатов. В списках, которые дошли до нас, содержится до 220 имен епископов.
     Константин поручил председательство на Соборе Евстафию Антиохийскому. Император оказал особое почтение исповедникам, лично встречая каждого из них у дверей и лобызая его. Собор открылся 20 мая, 19 июня было принято главное постановление, а 25 августа состоялось торжественное закрытие — банкет в честь 20-летнего юбилея царствования Константина. На нем Евсевий Кесарийский произнес похвальную речь Константину.
     Вначале Константин произнес вступительное слово на латыни — официальном языке Империи: “Не медлите, о други, служители Божии и рабы общего нашего Владыки Спасителя! Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и мне, вашему сослужителю”. Потом начались жаркие прения, в которых император принял деятельное участие. Евсевий пишет: “Кротко беседуя с каждым на эллинском языке, василевс был как-то усладителен и приятен. Одних убеждая, других усовещавая, иных, говорящих хорошо, хваля и каждого склоняя к единомыслию, василевс, наконец, согласил понятия и мнения всех о спорных предметах”. Константин также намекнул, что он хотел бы увидеть оправдание своего друга Евсевия Кесарийского, взгляды которого он полностью разделяет. Однако это не означало поддержки императором арианства. Арий и его сторонники выступали очень смело, рассчитывая на благосклонность императора, православные с жаром возмущались. Наконец Евсевий Кесарийский, жаждавший оправдания, выступил с компромиссным предложением воспользоваться в качестве соборного вероопределения текстом знакомого всем крещального символа.
     Константин выслушал это предложение благосклонно и как бы между прочим предложил добавить всего лишь одно словечко — ομοούσιος (единосущный) и еще ряд незначительных поправок. Очевидно, что слово это подсказал ему свт. Осий Кордубский, предварительно договорившись с еп. Александром Александрийским и его диаконом Афанасием.
     Звучит никейское определение так: “Веруем во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Единородного, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через Которого все произошло как на небе, так и на земле. Нас ради человеков и нашего ради спасения сошедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых. И в Святого Духа”. Заканчивалось определение анафематизмом: “А говорящих, что было время, когда не было Сына, или что Он не был прежде рождения и произошел от не-сущего, или утверждающих, что Сын Божий из одной ипостаси или сущности, или создан, или изменяем — таковых анафематствует кафолическая Церковь”. Мы видим, что никейское определение еще отличается от нашего Символа веры.
     Поразительно, но 218 из 220 епископов подписали его. Два ливийских епископа, которые не подписали, сделали это скорее всего из-за 6-го канона Собора, подчинившего их Александрийскому патриархату.
     Кроме доктринального вопроса, Никейский собор привел к единообразию вычисление даты празднования Пасхи. Была проведена календарная реформа, так как со времени Юлия Цезаря календарь “отстал” на 3 дня. Было постановлено, что Благовещение всегда должно праздноваться в весеннее равноденствие — 25 марта.
     Кроме этого, были приняты решения в связи с Мелетианским расколом в Египте и 20 канонов относительно церковной дисциплины. Это так называемые канонико-практические постановления об отношении Церкви к членам разных еретических учений и сект, о приеме “падших”, а также о епископах: им были запрещены перемещения с кафедры на кафедру; уточнялось, что епископ должен быть хиротонисан епископами своей провинции (если возможно) числом не менее трех; хиротония могла быть заблокирована властью митрополита (епископа главного города провинции — метрополиса).
     Три епископа (Рима, Александрии и Антиохии), традиционно пользовавшиеся некоей властью за пределами своей провинции, получили подтверждение этих своих прав. Рим получил права на Южную Италию; Александрия — на Верхний Египет и Ливию. Четкие границы антиохийского влияния не были определены. Отдельным каноном особый почет был предоставлен Иерусалиму — матери всех Церквей, однако митрополичья кафедра осталась в Кесарии Палестинской.

 

Арианские споры после никейского собора (I)

1.

     В Никее епископы подписали Символ Веры почти без раздумий, вместе со словами “Единосущного Отцу”. Новая формулировка была принята практически без споров и обсуждений, почти между делом. Подписали его даже оба Евсевия (Никомидийский и Кесарийский). Позднее некоторые епископы спохватились, что, пожалуй, совершили ошибку. Согласно легенде, многие из них, подписывая, добавляли в спорное слово букву “йота”: ομοιούσιος, существенно изменив смысл термина: вместо “единосущного” выходило “подобосущного”. Но сказано ведь, что ни одна йота из закона не пройдет. Не прошла и эта уловка.
     Единосущие казалось сомнительным по двум основным причинам:
     1) Оно вводило в соблазн простых верующих, так как было единственным небиблейским словом в Символе Веры.
     2) Единосущие было осуждено на Антиохийском Соборе 268 г. как модалистский термин в учении Павла Самосатского.
     Тогда, в III в., следуя Оригену, многие говорили, что Бог существует в трех Ипостасях (υπόστασις). Однако в Аристотелевой терминологии греческое слово “ипостась” означало некие качественные свойства, как и сущность (ουσία). Поэтому единосущие для многих предполагало, что три божественных Ипостаси имеют лишь относительное значение и представляют собой всего лишь различные способы (модусы) выражения одной и той же сущности, — иными словами, это был чистый модализм.
     С другой стороны, на латынь слово υπόστασις переводилось как субстанция (substantia), что значило ровно то же самое, что и ουσία — ‘сущность’. (Слово essentia вошло в употребление лишь в XII–XIII вв. с началом схоластического богословия).
     Поэтому неудивительно, что для западных богословов учение о трех ипостасях было равносильно учению о трех сущностях, то есть звучало как недвусмысленное троебожие (тритеизм). Поэтому западное духовенство всегда стояло за единосущие.
     Следовательно, тут основным был терминологический вопрос. Термины требовали прояснения, чтобы можно было проповедовать богословие и по-гречески и на латыни и в то же время избежать как модализма, так и троебожия.
     После Никейского собора восточные епископы почти единогласно отвергли единосущие. Но не стоит винить их всех в арианстве. Действительно, требовалось много времени и пояснений, чтобы термин был понят в православном смысле и принят. Однако западные богословы, плохо разбиравшиеся в этих тонкостях, не могли вникнуть в восточные проблемы и, продолжая придерживаться православной никейской веры, считали всех, не принимающих ее, чистыми арианами.

2.

     Таков был фон развернувшихся событий. Их главным героем стал свт. Афанасий Александрийский (293–373). Родился свт. Афанасий в Александрии в христианской семье. Он получил хорошее образование, хотя и не изучал философии. В молодых летах предавался самому строгому аскетизму. В 319 г. он был посвящен в диаконы епископом Александром Александрийским, в диаконском сане участвовал в Никейском соборе. После смерти Александра (326 г.) был избран его преемником, после чего занимал епископскую кафедру 47 лет, из которых 15 провел в изгнании.
     Свт. Афанасий был человеком необычайно цельного и героического характера. Он всю свою жизнь положил на борьбу с арианской ересью, однако, не будучи тонким дипломатом, он не желал признать, что термин “единосущие” смущал многих своей двусмысленностью и потому нуждался в дополнительных разъяснениях. Для него “единосущие” было боевым кличем, от которого зависела судьба Православия и в конечном итоге — наше спасение, ибо если воплотился не Бог, а тварь, то трагический разрыв между Творцом и творением не был преодолен.
     Ключ к богословской системе свт. Афанасия (так же, как и у Оригена) — его учение о сотворении мира. По Оригену творение есть проявление самой сущности Бога. Бог не может не творить. Творимые им разумные твари находятся в вечном общении с Творцом. Главная слабость системы Оригена — его отрицание времени (время в системе Оригена лишь иллюзия). И тварь и Бог лишаются истинной свободы, они вечно привязаны друг к другу, как бы скованы одной цепью.
     Свт. Афанасий различает божественную природу (φύσις) и волю (θέλημα). По Своей природе Бог — Отец. Он рождает Сына, Он посылает Святого Духа. Но сотворение мира происходит по всеблагой воле Бога. Теоретически Бог мог бы и не творить мира, но Он не мог не родить Сына. Творение существует по воле Бога, но и само по себе. Бог сотворил мир и человека — центр и венец творения — с определенной целью, однако грехопадение отклонило его от этой цели. В мир вошли смерть и тление — мощная космическая реальность, воцарившаяся здесь.
     Спасение для свт. Афанасия — не просто прощение грехов, а избавление мира от смерти и тления. Это не спекулятивная проблема, как для Оригена, а вопрос жизни и смерти. Тварный мир — настоящий, живой и потому драгоценный в глазах Бога. Смерть можно победить изнутри ее же оружием — смертью воплощенного Бога. Ради этого происходит Боговоплощение, которым превозмогается власть смерти, уничтожается тление.
     Достижение нетленного состояния, обожение — это подлинная цель человеческой жизни. Ключевая фраза свт. Афанасия, необходимая для того, чтобы понять его взгляды: “Бог стал человеком, чтобы человек мог стать богом”. Бог воспринял плоть, чтобы мы могли стать носителями Духа.
     Сражаясь с арианством за единосущие, свт. Афанасий отстаивал самый смысл, самое существо христианства. Воплощение, смерть и воскресение Христа принесли миру спасение. Отрицая единосущие Христа Отцу, арианство угрожало разрушить самые сущность и основание христианской веры: человечество нуждается в спасении, но спасение возможно только от Бога, потому Христос — и Человек и Бог; иначе мы не спасены.
     Свт. Афанасий твердо знал, что только отстояв единосущие, можно отстоять чистоту христианской веры. Для него это был вопрос жизни и смерти, поэтому он не вдавался в богословские тонкости — не до этого было. Отсюда некоторая терминологическая путаница в его творениях. Например, он употреблял как синонимы υπόστασις и ουσία, что осложняло проблему. Но надо отдать должное свт. Афанасию: в нужный момент он сумел проявить гибкость и понять, что дело не в терминах, а в вере.
     Великий александриец не дожил до Константинопольского собора 381 г., но в конце своей долгой жизни он знал о каппадокийских богословах, которые объяснили и выразили никейскую веру так, что она стала приемлемой для большинства восточных богословов.

3.

     Во время жизни Константина никейское вероисповедание осталось неоспоримым критерием правой веры. Однако друзья Ария смогли вернуть многие позиции, утраченные летом 325 г. Главным образом им это удалось благодаря хитрой политике царедворца-епископа Евсевия Никомидийского.
     Евсевий подписал Никейское определение, но уже через месяц принял Ария в евхаристическое общение в Никомидии во время процесса аппеляции. Константин, узнав об этом, тут же отправил в ссылку и Евсевия. Однако тот вскоре вымолил себе прощение и вернулся, поняв, что нужно действовать иначе. Нужно было устранить трех главных никейцев: епископов Евстафия Антиохийского, Афанасия Александрийского и Маркелла Анкирского.
     Легче всего оказалось справиться с Евстафием Антиохийским — он имел несчастье поссориться с Еленой, матерью Константина, на ее пути в Иерусалим. Дальше убрать его было делом техники. В 326 г. он был низложен собором в Антиохии и отправлен в ссылку, откуда уже не вернулся.
     Афанасий Александрийский оказался куда более крепким орешком. В 328 г. он был избран архиепископом Александрийским, а вскоре получил письмо от императора о том, что Арий согласился подписать Никейское определение (правда, с небольшими поправками и оговорками) и должен быть возвращен в общение с александрийской Церковью. Афанасий отказался и, когда его вызвали “на ковер” к Константину, настолько впечатлил императора своими личными качествами, что тот отпустил его с миром и более не требовал восстановления Ария.
     Тогда Евсевий пошел другим путем: в Египте все еще продолжался мелетианский раскол. Ариане подкупили мелетиан, и те стали пачками слать жалобы на Афанасия во все инстанции. Были среди них самые абсурдные: что Афанасий посылал золото каким-то бунтовщикам, что он убил мелетианского епископа Арсения, а руку его отрезал и приберег себе для колдовства (самого Арсения клеветники спрятали в дальнем монастыре). Афанасию несколько раз удавалось убедить Константина в своей невинности, и тот всякий раз писал ему благосклонные письма. Но невольно за свт. Афанасием утвердилась репутация смутьяна, чего Константин, более сего ценящий мир и спокойствие, не мог выносить.
     В 335 г. в Тире собрался собор, который низложил свт. Афанасия даже несмотря на то, что он привез туда живого Арсения, якобы убиенного им, и несмотря на то, что Арсений продемонстрировал всем собравшимся обе свои руки. Не дожидаясь осуждения, Афанасий бежал на груженой лесом барже и прибыл в Константинополь — добиваться справедливости у императора. Однако Евсевий нашел свидетелей, утверждавших, что Афанасий призывал к забастовке грузчиков в Александрии, что сорвало бы поставки хлеба в Константинополь. Константин потерял терпение и сослал Афанасия в Трир. Тут важно отметить, что против Афанасия никогда не было принято никаких доктринальных обвинений, а только дисциплинарные.
     Третьим вождем “никейской” партии был Маркелл Анкирский — участник Никейского собора, убежденный антиоригенист. Он воевал против “разделения” Бога на три ипостаси. Для него важнее всего было единство Бога в смысле библейского богословия, а не Платона или Оригена. Ему был присущ определенный библейский фундаментализм, который его и подвел. Его любимая цитата: “Когда же все покорит Ему [Сын Отцу], тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем” (1 Кор 15:28). Отсюда Маркелл выводил, что различия между Сыном и Отцом временны и в конце веком исчезнут. Таким образом учение Маркелла можно назвать своего рода историческим модализмом.
     В 335 г. Константин пригласил всех восточных епископов принять участие в освящении храма Воскресения Господня в Иерусалиме (Гроб Господень), на котором он также намеревался отметить 30-летие своего императорства и примирение со всеми арианами. Маркелл отказался, был обвинен в ереси и неуважении к императору, и в начале 336 г. был низложен Константинопольским собором и сослан.
     Приблизительно в это время умер Арий. Смерть его покрыта туманом. Он был покинут и забыт всеми. Он написал письмо Константину, жалуясь, что он стар и болен, и что все его влиятельные и сильные друзья, такие как Евсевий Кесарийский, оставили его. Константин великодушно постановил вернуть его из ссылки и принять в общение в Константинополе. Но непосредственно перед восстановлением евхаристического общения с Церковью Арий внезапно умер. Лет через 20 после этого свт. Афанасий рассказал историю о том, как патриарх Константинопольский Александр молился о том, чтобы Господь не допустил Ария к причастию, и как Арий, направляясь в церковь, вдруг умер постыдной смертью в отхожем месте. Но, как бы там ни было, фактически Арий умер задолго до своей физической смерти. О нем все забыли и он более ничего не значил.
     Вскоре после этих событий скончался император Константин. Незадолго перед своей смертью на Пятидесятницу 337 г. Константин был крещен Евсевием Никомидийским. В гробу он лежал в белой крещальной рубахе. Похоронили его в построенном им городе — Константинополе — в храме 12 апостолов, где находились символические гробницы 12 учеников Христовых с их мощами. Отсюда и происходит его почетный титутл — равноапостольный; в дальнейшем его стали присваивать просветителям народов: св. Нине, просветительнице Грузии, свтт. Кириллу и Мефодию, учителям славян, свтт. благоверным князю Владимиру и княгине Ольге, крестившим Русь, и т. д.

4.

     Константин планировал, что Империя вновь станет тетрархией, как во время Диоклетиана. Он разделил ее между своими тремя сыновьями и племянником. Однако армия отказалась принять этот план, начался бунт, в ходе которого были убиты все родственники Константина мужского пола, кроме двух маленьких мальчиков — Галла и Юлиана. Три сына Константина разделили империю между собой. 21-летнему Константину II достался Запад, 16-летнему Констанцию — Восток и младшему — 15-летнему Констансу — Центр (Италия и Северная Африка). В 340 г. разразилась война между Константином II и Констансом, Константин был убит, и Констанс стал западным императором. В 350 г. он был убит узурпатором Магнентием. Констанс был православным, Констанций — арианином.
     Летом 337 г. сосланные Афанасий, Маркелл и другие попытались вернуться на свои кафедры, однако Евсевий Никомидийский, переехавший к тому времени в Константинополь и имевший громадное влияние на Констанция, назначил на их кафедры новых епископов и организовал такую травлю, что они вынуждены были бежать.
     В 340 г. они прибыли в Рим, где папа Юлий (337–52) принял их в евхаристическое общение, созвал собор и полностью оправдал. Это поставило серьезную проблему: в глазах восточных епископов Афанасий и Маркелл были соборно осуждены. Какое право имел папа их принимать? Папа утверждал, что его кафедра имеет право действовать как высший апелляционный суд. На Востоке это утверждение было абсолютно неприемлемым. Афанасий и Маркелл со своей стороны говорили, что их соборное осуждение было неправомочным, так как их обвинители сами были еретиками, что, естественно, также не признавалось восточными епископами.
     6 января 341 г. император Констанций созвал на собор в Антиохии 97 восточных епископов. Они отвергли обвинение в арианстве: “Нас называют «арианами», как будто мы, епископы, пошли за пресвитером Арием. Ничего подобного! Наоборот, он, Арий пришел к нам и мы, исследовав его веру, приняли его в общение с нами. Мы не держимся никакой иной веры, кроме преданной от начала”.
     За этим заявлением следует вероизложение, в котором главная формула такова: “И во единого Сына Божия, единородного, сущего прежде всех веков и со-сущего (то есть и единосущегоσυνόντα) родившему Его Отцу”. Специально против Маркелла Анкирского были направлены следующие слова: “Он пребудет Царем и Богом вовеки”.
     Смысл этого определения был таков: мы принимаем любую веру, кроме слова “единосущный”, дающего свободу таким еретикам, как Маркелл. Епископы также вынесли определение, что Рим не может быть судьей решений на Востоке и что западные соборы не могут изменять решения восточных соборов. Конечно, они глубоко уважают Рим за сохранение апостольского Предания, но ведь апостолы пришли в Рим с Востока. Наверное, все-таки Рим уважается прежде всего из-за важности самого города. Конечно, их уважение к римскому престолу было бы намного выше, если бы там не был принят в общение Маркелл — явный для них еретик. Интересно, что, несмотря на осуждение свт. Афанасия, решения Антиохийского собора вошли в наше каноническое право.
     Итак, арианские споры вышли за рамки чисто доктринальных. Впервые серьезно проявились разногласия между Востоком и Западом: Восток не принимал римских претензий на власть и презирал богословские способности латинян, подозревая их в наивном модализме. Запад не верил грекам, считая их слишком хитрыми и подозревая их в тритеизме (три substantiae). К тому же латинянам не нравился тот факт, что восточную политику направлял Евсевий Никомидийский/Константинопольский, известный на Западе как ярый арианин: покуда он оставался у власти, как бы восточные ни отрекались от арианства, веры им не было.
     Восточные епископы могли бы долго продержаться против западных требований, но обстоятельства изменились. Зимой 341–42 г. умер старый интриган Евсевий. В Константинополе оказались два враждующих епископа, а партия Евсевия осталась без лидера. После 340 г. Констанс, единовластный правитель Запада, стал оказывать давление на Констанция, чтобы тот сделал своих епископов более сговорчивыми.
     Оба императора созвали собор в Сердике (София) в 342/3 гг., однако он тут же раскололся на два лагеря, которые заседали отдельно и анафематствовали друг друга. Греческая половина собора опубликовала новую вероисповедную формулу с анафемой против Ария и хорошо составленную пасхальную таблицу, а латиняне — свод канонов, призванных дисциплинировать и чрезмерно честолюбивых епископов-индивидуалистов. На соборе был принят и канон, согласно которому епископ Римский может назначить судей для повторного рассмотрения дел апеллирующих к нему епископов, низложенных в своих провинциях. Это — единственно соборное постановление о каких-либо внетерриториальных правах Рима. К сожалению, западный собор также опубликовал наивный богословский манифест, оправдывающий восстановление Маркелла Анкирского, и низложил двух епископов — Валента Мурсийского и Урсакия Сингидунского (Белградского) — личных учеников Ария во время его ссылки, перебежавших с Западного на Восточный собор; они были осуждены как “безбожные и неопытные юнцы”. Однако западный манифест невольно покрывал модализм, и свт. Афанасий, уже разобравшийся в Маркелле, весьма жалел о его публикации.
     Однако оба императора приложили максимум усилий к достижению мира. Стороны пошли на компромиссы: Восток согласился принять Афанасия, а Запад отказался от поддержки Маркелла. Урсакий и Валент покаялись и вернулись на свои кафедры.
     Афанасий, наученный горьким опытом, заставил Константинополь послать себе троекратное письменное приглашение и лишь тогда, в 346 г., вернулся в свой город, где был с триумфом встречен толпами александрийцев. В этот раз он пробыл на своей кафедре 10 лет — самый долгий период в своей жизни.

5.

     Однако в 350 г. Констанс был убит в Галлии узурпатором Магнентием. Констанций начал против того войну и разбил его возле Мурсии. Урсакий и Валент вновь переметнулись на арианскую сторону. Оба были совершенными циниками: когда Констанций 28 сентября 351 г. давал решающий бой Магнентию под Мурсией, Валент, чья кафедра была в городе, расставил повсюду своих агентов, и когда Констанций стал одолевать, послал ему донесение о пришедшем к нему во сне откровении о его грядущей победе. Тот был потрясен. Таким образом оба проходимца получили громадное влияние на императора.
     Констанций и его советники понимали, что для низвержения Афанасия нужно подорвать его поддержку на Западе. Это было не слишком трудно, так как многие тамошние епископы имели самое приблизительное представление о происходящем на Востоке. Например, такой выдающийся западный богослов, как св. Иларий Пиктавийский (Пуатье) заявил, что был епископом много лет, прежде чем услышал о Никейском определении.
     На двух соборах, в Арле (353) и в Медиолане (355), Констанций вырвал у западных епископов осуждение свт. Афанасия. Медиоланским собором руководили Урсакий и Валент. Император, по преданию, тайно присутствовал на заседании и слушал прения из-за занавеса. Известно, что когда епископы утверждали неканоничность заочного обвинения, Констанций взорвался, выбежал из своего укрытия и, ударив своим мечом плашмя по столу, закричал: “Моя воля — вот для вас канон!”. Свт. Афанасий в конце концов был осужден. Несколько епископов, отказавшихся подписаться под осуждением, были отправлены в ссылку, в том числе Люцифер Каларский (Сардиния), Иларий Пиктавийский и Либерий, папа Римский.
     Теперь можно было заняться Афанасием. В феврале 356 г. с помощью военной силы на Александрийскую кафедру был помещен арианин Георгий. Свт. Афанасий бежал в пустыню, где его укрыли его друзья-монахи, и разразился оттуда целой серией памфлетов против Констанция и его арианских советников. Тогда же он написал ряд богословских работ и житие св. Антония Великого.
     Теперь, изгнав свт. Афанасия, ариане, казалось, полностью победили. Правда, в Александрии произошел срыв, и Георгий через 18 месяцев должен был бежать из города: народ не хотел другого епископа, кроме свт. Афанасия.
     В Антиохии правил арианин Евдоксий — ученик вольного философа Аэция, радикального арианина, утверждавшего, что Сын неподобен (аномиос) Отцу. Последователи Аэция стали называться аномеями.
     Однако победа стала для ариан пирровой. Увидев, куда зашло дело, восточные епископы опомнились. Опасность арианства стала очевидной для большинства из них. Медленно начался обратный процесс.
     Епископы, придерживающиеся омиусианской позиции, постепенно “выздоравливали”. Их лидером стал епископ Василий Анкирский, достаточно опытный в дипломатическом отношении человек. Василию удалось перехитрить Валента Мурсийского и убедить Констанция, что только формула “омиусиос” может сохранить единство Церкви и правую веру. Папа Римский Либерий подписался под формулой Василия и вернулся из ссылки.
     В течение года Валент и Василий боролись за императора. Валент выдвигал формулу, что Сын “подобен” Отцу во всем, но без слова “сущность”. Василий выступал против этой арианской формулировки.
     В 359 г. Констанций решил провести Великий Вселенский собор Востока и Запада. Для удобства он разделил собор на две части: для Запада в Ариминиуме (Римини) и для Востока в Селевкии. Это разделение ослабило позиции Василия: Валенту и Урсакию удалось подчинить Западный собор своей воле, а на Востоке ариане Евдоксий Антиохийский и Георгий Александрийский перевесили Василия.
     В 360 г. Евдоксий был переведен из Антиохии в Константинополь. На соборе, посвященном освящению храма Св. Софии, он торжественно провозгласил, что Сын “подобен” (όμοιος) Отцу, — без дальнейших пояснений. Его последователи стали называться партией “омиев”. Как написал блаженный Иероним, “мир застонал, обнаружив себя арианским”.
     Внешне мы видим почти полную победу арианства, за исключением разве что Аэция, не согласившегося признать даже, что Сын подобен Отцу, и сосланного. В ссылку были отправлены не только Афанасий, но и многие другие.
     Противникам арианства постепенно стало ясно, что самой по себе приверженности к старому мало; нужно новое богословие, объясняющее ошибочность арианства. Лидером нового богословия стал Василий Анкирский. В Риме обратился в никейское христианство неоплатоник Марий Викторин. Его сочинения заставили восточных богословов больше уважать умственные способности западных. В 360 г. великий Афанасий, всю жизнь боровшийся за ομοούσιος, понял, что он и Василий отстаивают одно и то же, и предложил ему союз, даже при условии, что Василию с друзьями трудно пока принять ομοούσιος:
     “К тем, кто принимает никейскую веру, но сомневается относительно омоусиос, не должно относиться как к врагам. Мы обсуждаем этот вопрос с ними, как братья с братьями: они имеют в виду то же, что и мы, и мы спорим лишь о словесных формулах”.
     По мнению многих, эти слова — высшее достижение свт. Афанасия. Его сближение с партией Василия означало уже несомненную победу Православия, однако до нее оставалось еще 20 лет, пока на Восточный престол не взошел император, поддержавший Православие.
     А пока наступила трагическая интерлюдия, связанная с именем племянника Константина Великого, Юлиана (361–63).

 

Арианские споры после никейского собора (II)

1.

     Последняя, окончательная стадия арианских споров отмечена появлением новых людей и новых проблем.
     Свт. Афанасий скончался в 373 г., скорее всего пережив всех участников Никейского собора. В последние 15 лет его жизни его роль переменилась — он стал не непримиримым борцом, но мудрым старцем, пользующимся всемирным уважением и почитанием. Новое поколение богословов обращалось к нему за советом, и хотя его словарь принадлежал уже прошлому, его ответы пользовались непререкаемым авторитетом.
     Юлиан амнистировал всех сосланных, рассчитывая, что христиане окончательно перегрызутся между собой и уничтожат друг друга. Но вышло иначе: освободившись от давления арианствующей императорской власти, Церковь стала стремительно выздоравливать.
     Афанасий вернулся из ссылки в феврале 362 г. и был торжественно встречен народом, за несколько месяцев до этого растерзавшим его преемника — арианина Георгия Каппадокийца. Правда, из-за гонений Юлиана Афанасий вскоре вынужден был опять скрыться, но на сей раз ненадолго.
     Аномеи (неподобники, крайние ариане) также возвратились, и Аэций — старый друг Юлиана — был даже поставлен в епископы. Юлиан наградил его богатым поместьем.
     Вернувшиеся из ссылки старые омиусиане во главе с Василием Анкирским и Георгием Лаодикийским продолжили уточнение своих позиций. В частности, они впервые попытались выразить разницу между усией и ипостасью: “Ипостась — это существенные и реально сущие свойства Лиц”. Чуть позднее этой наработкой воспользуются великие каппадокийцы, использовавшие термин ипостась для определения Самих Лиц.
     Свт. Афанасий созвал в 362 г. в Александрии собор, на котором был закреплен союз с омиусианами. Никейский символ был подтвержден, но к нему прилагалось антимодалистское толкование.
     Император Иовиан, сменивший Юлиана, процарствовал всего несколько месяцев. Его сменил военачальник Валентиниан, вновь разделивший Империю на две части и назначивший августом на Восток своего брата Валента.
     Валентиниан был очень терпимым человеком. Он восстановил полную свободу всех культов. Известен его ответ на просьбу епископов созвать собор: “Я мирянин и считаю неприличным вмешиваться в это дело. Пусть иерархи съезжаются и решают как хотят”. Запад сразу же вернулся к исконному принятию никейского символа. Все время правления Валентиниана I в западной половине Империи государство соблюдало религиозный нейтралитет. Единственный запрет на деятельность религиозных групп существовал в отношении манихеев (Валентиниан боялся черной магии и подозревал манихеев в связях с ней), но и этот запрет не вводился в жизнь.
     На Востоке правил Валент (364–78). Его жена была арианкой, так что он покровительствовал “омиям” (то есть “подобникам”), придерживаясь, как он считал, “золотой середины”. В начале он проявлял достаточную терпимость, но впоследствии периодически начинал гонения против всех, кто отказывался вступить в общение с Евдоксием, а затем с Демофилом — епископами константинопольскими. Однако победа никейского богословия делалась все более очевидной.
     К уже упомянутым новым явлениям можно отнести движение “Пневматомахов”, или “Духоборцев”, признававших божество Сына, но отрицавших божество Духа. Они назывались также “Македонианами” по имени Македония, епископа константинопольского, которому приписывалось создание этого учения. Оно опиралось на Никейский Символ, в котором просто говорилось “и в Святого Духа” без дальнейших пояснений. Эта группа вышла из среды “омиусиан” и, таким образом, ускорила осознание ими недостаточности своей формулы и заставила примкнуть к никейскому богословию. Историки называют этих бывших “омиусиан” “новоникейцами”. Их главной задачей стало выкристаллизовать различие между усией и ипостасью.
     Всю сложность положения проиллюстрировал антиохийский раскол. К лету 362 г. в Антиохии оказалось три соперничающих епископа. Маленькая группа никейцев, верных памяти сосланного Евстафия, возглавлялась пресвитером Павлином, которого фанатичный антиарианин Люцифер Каларский, сосланный на Восток Констанцием в начале 362 г., поставил в епископы. Омиусианин, друг Василия Анкирского Мелетий, был поставлен туда в 360 г. и в том же году отправлен в ссылку. Он был заменен арианином Эвзонием.
     В 362–63 гг. встал вопрос, могут ли два антиарианина объединиться. Но оба были епископами, значит, одному пришлось бы сложить с себя сан. Кроме того, каждый из них не был до конца уверен в православии другого: Павлин был никеец-фундаменталист, утверждавший, что Отец, Сын и Дух — одна Ипостась, в то время как Мелетий, в духе нового богословия, говорил о трех Ипостасях.
     На Александрийском соборе (362 г.) был рассмотрен и вопрос антиохийского раскола. Он был решен в духе главного соборного постановления о том, что в Православии важна вера, а не термины. Свт. Афанасий признал мелетианцев православными, но все же с канонической точки зрения поддержал Павлина. Рим поддержал решение Афанасия, однако, так как Павлин подозревался в модализме (он фанатично держался формулы “одна Ипостась”), то будущее было за Мелетием, даже при том, что Павлин и более каноничен.
     И третья проблема, открывшаяся в 60-е гг., связана с именем одного из самых старых друзей и сторонников Афанасия — Аполлинария Лаодикийского. Этот талантливый богослов и блестящий профессор тоже был антиарианином-фундаменталистом. Он учил, что человечество Христа отличается от нашего: Божественный Логос заменяет дух (πλευμα) или ум (νους) человеческий. Как человек является единством духа, души и тела, так Христос является единством Логоса, души и тела. Итак, по учению Аполлинария, Спаситель был неполным человеком, лишенным ума, воли и характера: он был Богом в человеческой оболочке. Признавая, что в его учении человечество Христа неполноценно, Аполлинарий утверждал, что иначе приходится принять две личности в одном теле, а он считает, что нельзя говорить ни о двух лицах, ни о двух естествах; Христос —  μία φύσις του Θεου Λόγου σεσαρκωμένου ‘одна природа Бога-Слова воплощенного’. Эта фраза еще сыграет воистину роковую роль в истории христологии.
     Взгляды Аполлинария вызвали острые дебаты, развернувшиеся в основном уже после смерти свт. Афанасия (373 г.). Забегая вперед, скажем, что Аполлинарий и его учение были осуждены на II Вселенском Соборе в Константинополе (381 г.), однако его многочисленные ученики совершили ряд подлогов, чтобы сохранить его учение: его сочинения размножались и надписывались уважаемыми именами, такими как св. Григорий Чудотворец, свт. Афанасий, свв. папы римские Юлий, Дионисий и Феликс. Жертвами этих подлогов стали многие отцы Церкви, в том числе и такой человек, как свт. Кирилл Александрийский.

2.

     Вернемся к ситуации, сложившейся после кончины свт. Афанасия. Его место заняли Великие Каппадокийцы: свтт. Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский (младший брат свт. Василия), Амфилохий Иконийский с их друзьями и единомышленниками. Никогда в Церкви не было такой блестящей богословской плеяды в одном поколении.
     Свт. Василий (329–79) родился в аристократической христианской семье. Его бабка св. Макрина была исповедницей веры, его сестра, тоже св. Макрина, была ученой монахиней, два брата стали епископами.
     С 18 лет Василий учился в Константинополе у знаменитого софиста Ливания, а потом поехал учиться в престижный Афинский университет (это была Академия, основанная еще Платоном). Там он подружился со свт. Григорием Назианзиным (Богословом) и познакомился с будущим императором Юлианом Отступником, державшимся, по словам свт. Григория, нелюдимом. Вернувшись домой, Василий крестился в 354 г. (25 лет). Около года он предавался строгому аскетизму, путешествовал в Сирию и Египет.
     Примерно год спустя он основал вместе со свт. Григорием и несколькими другими друзьями-единомышленниками монастырь, имевший несколько интеллектуально-аристократический характер. Друзья совместно молились, читали Писание и отцов. В частности, они прилежно изучали Оригена и даже опубликовали антологию из его писаний под названием “Филокалия” (“Добротолюбие”).
     В 360 г. Василий был поставлен в чтецы, а затем рукоположен в пресвитеры, а в 370 г. избран митрополитом Кесарии Каппадокийской. Василий вырос среди омиусиан (подобосущников). Ему предстояло объяснить единосущие таким образом, чтобы оно стало приемлемым для них. Чтобы сплотить силы Православия, свт. Василий вступил в переписку со свт. Афанасием и с папой Римским Дамасом. Он пытался убедить Рим признать в антиохийском расколе права Мелетия, а не Павлина, ибо хорошо понимал всю богословскую правоту Мелетия. Но увы, в Риме он встретил только узколобое непонимание.
     Правитель каппадокийской провинции арианин Модест оказывал давление на свт. Василия с тем, чтобы тот признал правоту арианства. Когда он убедился, что это не дает результатов, и запугать Василия не удается, он разделил Каппадокию на две части. Василий стал митрополитом первой Каппадокии, а арианин Анфим Тианский — второй. Чтобы не утерять православное влияние, свт. Василий начал срочно ставить своих людей на епископские кафедры “другой” Каппадокии. В частности, его брат Григорий, овдовев, стал епископом Нисским, а друг, тоже Григорий, — епископом Сассимским.
     Свт. Василий был прежде всего пастырем, это было его призвание, в пастырстве заключался весь смысл его жизни. Несмотря на весь свой аскетизм и интеллектуальность, он стал самым образцовым епископом. Свт. Василий активно участвовал в церковных делах: организовывал широкую благотворительность, помогал бедным, заступался за всех гонимых и несчастных. В сочетании с безупречным образом жизни это создало ему громадную популярность. Интересно отметить, что в Греции и сегодня дети получают подарки не от св. Николая (Санта-Клауса), а от св. Василия, в его день — 1-го (14-го) января.
     Свт. Василий был призван к служению в тяжелейшее для Церкви время: арианство, поддерживаемое государством, занимало господствующую позицию; свары, раздоры и расколы раздирали тело Церкви и, казалось, она лежала в развалинах. Свт. Василию выпала доля организатора и администратора, собирающего рассеянное бурями стадо, и он смог выполнить эту задачу, как никто другой. По словам свт. Григория Богослова, Господь возжег Василия для всей вселенной через один град — Кесарию, и, воистину, титул вселенского пастыря, возвращающего мир Церкви Божией, необычайно подходит свт. Василию.
     Всю его многообразную деятельность, все его богословие должно рассматривать именно с этой позиции, ибо “Василий сознавал и всю важность своего дела, и всю ответственность своего высокого положения — епископа первенствующей кафедры Понтийского диоцеза. Он был слишком заметен для врагов своего дела и менее всего должен был подавать повод к нападкам” (свт. Григорий Назианзин).
     Великий пастырь, свт. Василий был и великим церковным политиком. Ему приходилось о многом умалчивать, проявлять гибкость и мягкость в вопросах второстепенных, чтобы отстоять главное, и находить новые формы выражения веры Церкви, чтобы объединить и примирить всех. Он боролся не за букву, а за дух и, как никто другой, понимал, что Бог дает служителям Нового Завета служение не по букве, но в духе, “ибо буква убивает, а дух животворит” (2 Кор 3:6).
     Свт. Василий много потерпел не только от врагов, но и от друзей, не понимавших того, что им казалось чрезмерной уступчивостью. В начале своего епископства он воздерживался от писаний на вероучительные темы, чтобы не дать возможности своим врагам, особенно при дворе Валента, использовать его писания против него. Но, конечно, такая сдержанность вызвала раздражение против него у некоторых слишком горячих “староникейцев”, считавших, что он должен громко и отчетливо провозглашать Истину, какие бы последствия это ни повлекло. В Богоявление 372 г. Валент со своим двором молился в его соборе в Кесарии. Свт. Василий вновь разочаровал многих, надеявшихся, что он запретит в причастии императора-еретика. Им казалось, что он идет на слишком большие уступки, но именно в этом и проявлялась его пастырская мудрость, ибо он считал своей главнейшей обязанностью сохранить свою кафедру, чтобы ею не завладели еретики. И он преуспел в этом, долгое время оставаясь единственным православным епископом на Востоке.
     К 375 г. позиции Василия были настолько прочны, что он мог позволить себе откровенное выражение своих взглядов. Самый известный и весьма спорный пример использования свт. Василием принципа икономии — это его книга о Св. Духе, где неопровержимо доказывается Божество Третьей Ипостаси, но Сам Дух ни разу Богом не называется. Эта позиция свт. Василия отражена в нашем Символе Веры, где Св. Дух прямо не называется Богом, хотя Божество Его не вызывает сомнений. Такая чрезмерная осторожность в формулировках вызвала резкую критику со стороны лучшего друга свт. Василия — свт. Григория Богослова.
     Богословское наследие свт. Василия бесценно. Главное — это разработка учения о никейском единосущии при наличии в Боге трех Ипостасей. Свою задачу свт. Василий выполнил в богословском синтезе, создав новую терминологию, благодаря которой никейская вера, наконец, стала приемлемой для большинства “омиусиан”.
     В дополнение к своему богословскому подвигу свт. Василий блестяще провел пастырскую борьбу, примирив все разрозненные группировки: он объединил “восточных” в едином и твердом исповедании и добился к ним снисходительности со стороны как “староникейцев”, так и “западных”; и это несмотря на такие канонические трудности, как, например, антиохийский раскол.
     При всей своей богатейшей одаренности кесарийский епископ не был писателем по призванию. Все, что он написал, было вызвано насущной необходимостью, было создано для немедленных практических целей. Это объясняется специфичностью жизни святителя — той непрекращающейся борьбой, которую он вел всю свою жизнь.
     В богословии перед свт. Василием стояла сложнейшая задача: примирение эллинского ума с Христовым благовествованием, или, иными словами, выражение библейской веры в терминах, адекватных времени и окружению. Даже самому великому Оригену не удалось решить эту задачу, хотя начало было им положено.
     О. Георгий Флоровский выделяет следующие источники, использованные и преобразованные свт. Василием Великим в его богословско-метафизическом синтезе. Во-первых, оригеновские мотивы, дошедшие к Василию через св. Григория Чудотворца, и, прежде всего, знаменитый антитезис Григория: сотворенное и несотворенное, рабское и владетельное. Во-вторых, в своих идеях свт. Василий исходит из омиусианских предпосылок, в которых он вырос, хотя само ομοιούσιος он решительно отвергает, заменяя его никейским ομοούσιος. Однако он не уставал подчеркивать различия Ипостасей в Святой Троице, отмечая таким образом недосмотренную “староникейцами” опасность модализма. В-третьих, святитель принимает некоторые предпосылки неоплатонизма, особенно в своем учении о Святом Духе, но при этом совершенно преображает неоплатонизм изнутри. И, наконец, в-четвертых, основная схема тринитарного богословия заимствована свт. Василием из Аристотелевой “Метафизики”: отталкивание от конкретного, частного, индивидуального. И все православное богословие после Василия Великого приходит к единству, а не отталкивается от единства.
     Ему свойственна богатейшая эрудиция. В своих “Беседах на Шестоднев” он показывает глубокое знание современных ему научных теорий о сотворении мира, которыми пользуется для толкования библейского повествования. Но, как бы ни изменялись научные теории, основа, провозглашенная свт. Василием, остается неизменной: “Бог сотворил мир во времени”. Святые отцы всегда относились к Библии как к книге о делах Господних, о том, что Он делает, но не как к священному учебнику физики или астрономии.
     Особо следует сказать о полемике свт. Василия с Евномием, утверждавшим, что Бог вполне познаваем, как и всякое Его творение. Отвечая ему, свт. Василий проводит различие между непознаваемой сущностью Божией и его познаваемыми “действованиями”: “Утверждаем, что знаем Божие величие, Божию силу, премудрость, благость и промысел, с которым печется о нас Бог, и правосудие Его, но не самую сущность”, — говорил он. Мы можем познать, что Бог есть, но сама сущность Его непостижима ни для людей, ни для ангелов.
     Своим учением Евномий разрушал сущность откровения Господня. В ответ ему свт. Василий говорил, что, хотя мы познаем Бога в Его творении и в познании самих себя, тем не менее “естественное” богопознание само по себе недостаточно, ибо только в библейском Откровении мы встречаемся с Богом как с Личностью — вначале через Ветхий Завет, но наиболее полно и совершенно — в Личности Иисуса Христа. Провозглашая личного Бога, свт. Василий не оставляет камня на камне от философских концепций Евномия.
     Святитель утверждает, что Бог есть не безличная сущность, но Троица. Утверждение единой сущности Божией без различения Ипостасей было на руку Евномию в его близких и понятных греческому уму спекулятивно-философских построениях, и поэтому учение свт. Василия о трех Ипостасях Божества при единой сущности можно назвать революцией не только в греческом языке, но и в философии. Он превращает число из количественной категории в качественную; истина и тайна Триединства не есть арифметика — три и один.
     Задача свт. Василия ему полностью удалась: в выдвинутой им формуле “единая сущность при трех Ипостасях” Церковь признала точное определение содержимой ею троической веры. Таким образом, несмотря на опасности, связанные с ломкой устаревших понятий и представлений, свт. Василий примирил Церковь.
     Следует сказать несколько слов о наиболее знаменитом труде свт. Василия Великого — о уже упоминавшейся выше его книге “О Святом Духе”, написанной в опровержение учения пневматомахов. Хотя по соображениям икономии свт. Василий ни разу в этой книге прямо не называет Святого Духа Богом, вся она — блистательное доказательство Божественности третьего Лица Святой Троицы. По словам В. Соловьева, “в своем богословии о Духе Василий Великий исходит из опыта духовной жизни, из тайны крещения, из мистики богоподобия и обожения. Это его интимный религиозный идеал”. Таким образом ему удалось доказать несостоятельность фундаментализма македониан, отказывавшихся признавать что-либо кроме буквы Писания и Никейского Символа.
     Свт. Василий провел литургическую реформу (известная нам Литургия свт. Василия Великого — более позднего происхождения, но евхаристический канон скорее всего написан самим свт. Василием), разработал многие каноны, ввел антифонное пение и значительно продвинул библейскую экзегетику. Мы не будет вдаваться в подробности литургической деятельности свт. Василия; достаточно сказать, что он с огромным вниманием относился к литургическому преданию и к богослужебным порядкам. По словам о. Александра Шмемана, “вся книга (“О Святом Духе” — А. Д.) есть в сущности единый богословский довод от литургического Предания”.
     Свт. Василий был великим организатором монашеской жизни, он одним из первых теоретически обосновал монашество определил его место в Церкви, сформулировал многие правила монашеской жизни и нормализовал монашеское движение, разработав для него общий устав. Он рекомендовал общежительное монашество, как самое полезное для души, хотя не отрицал и отшельнической жизни. В монашестве свт. Василий видел стремление к евангельскому идеалу, но так как все возможные духовные дары без любви — ничто, а Евангелие не отделяет любви к Богу от любви к ближнему, то отшельническая жизнь гораздо менее совершенна, чем жизнь члена общины. Монастырская община должна быть “малой Церковью”, телом Христовым, по образцу первохристианской Иерусалимской общины-братства. Основной заповедью для подвижников должна быть любовь, и от напряженной, закаленной в подвиге любви Церкви ожидал Василий Великий мира для мира.
     Именно эта любовь руководила свт. Василием всю его жизнь; она и сделала его одним из тех миротворцев, о которых говорит Господь в Нагорной проповеди, в ней корни его необычайной милости, его активности в доброделании... Воистину, свт. Василий Великий был одним из тех немногих, для которых евангельский идеал стал органической частью жизни, о которых сказано: “Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем” (Пс 118:1).
     Своим подвижничеством свт. Василий разрушил свое здоровье: он умер 49 лет от роду 1-го января 379 г. лишь немного не дожив до торжества своих идей на II Вселенском соборе. Хоронивший его брат Григорий (святитель Нисский), восхваляя трудности подвига ведения замутившегося востока к Никейскому знамени вселенской истины, сравнивает этот подвиг Василия с подвигом Моисея, проведшего Израиль к земле обетованной после сорокалетнего странствия. Дело Василия — образование православного ядра новоникейцев и соединение Востока с Западом — сразу же обрисовалось как исторически великое.

3.

     Свт. Григорий Назианзин (Богослов, 330–390) был сыном епископа Назианского, также Григория. Его мать Нонна была очень благочестивой христианской и впоследствии канонизирована, также как и ее муж. Он получил блестящее воспитание: учился сначала в Кесарии Каппадокийской, а затем в Кесарии Палестинской, где еще существовала школа, основанная Оригеном. Потом он учился в Александрии и в Афинах, где познакомился и подружился со свт. Василием. Вот как он вспоминал эти годы в надгробном слове на смерть своего друга:
     “Когда же по прошествии некоторого времени открыли мы друг другу желания свои и предмет их — любомудрие, тогда уже мы стали друг для друга все — и товарищи, и сотрапезники, и родные; одну имея цель, мы постоянно возрастали в пламенной любви друг к другу. В таком расположении простирались мы вперед, имея содейственниками Бога и свою любовь. Нами водили равные надежды и в деле самом завидном — учении. Но далека была от нас зависть, усерднейшими делало нас соревнование <...> Казалось, что одна душа в обоих поддерживает два тела. У обоих нас одно было упражнение — добродетель, и одно усилие — до отшествия отсюда, отрешась от здешнего, жить для будущих надежд <...> Нам известны были две дороги: одна — это первая и превосходнейшая, вела к нашим священным храмам и к тамошним учителям; другая — это вторая и неравного достоинства с первой, вела к наставникам наук внешних. У других бывают иные прозвания, или отцовские или свои, по роду собственного звания и занятия, но у нас одно великое дело и имя — быть и именоваться христианами...” (“Слово надгробное Василию, архиепископу Кесарии Каппадокийской”).
     Григорий крестился по окончании учебы и вскоре после этого вошел в монашескую общину Василия. Характером свт. Григорий сильно отличался от своего друга: он был утонченным эстетом и интеллектуалом с обидчивым, капризным и несколько слабым характером, способным на непоследовательные поступки. Тем не менее он почитается одним из величайших святых Церкви, заслужив почетное наименование Богослова. Для нас это очень важно знать, ибо святые — не неприступные гиганты, а люди из плоти и крови со своими слабостями и недостатками, которые они смогли преодолеть ради “единого на потребу”. Это и дает нам надежду, что если и их терпел Господь и даже прославил за истинные таланты и достоинства, то, может быть, Он простит нам наши слабости.
     Еще про свт. Григория следует сказать, что у него было великолепное чувство юмора, острый сарказм и, нужно отдать ему должное, — он иронически относился к самому себе.
     В 361 г. отец призвал Григория, чтобы поставить его пресвитером в помощь себе для управления епархией. Григорий яростно сопротивлялся, потом поддался на уговоры и был рукоположен, но на следующий день сбежал в горы. Уже в бытность свою пресвитером, он прославился по всей Малой Азии как прекрасный оратор и богослов.
     В 370 г. Василий поставил Григория в епископы Сассимские — важный стратегический пункт, лежащий на перекрестке главных дорог. Григорий, понимая важность борьбы своего друга, согласился и отправился в Сассимы, где и должен был теперь проживать. Вот что увидел там утонченный эстет:
     “На большой дороге, пролегающей через Каппадокию, есть место обычной остановки проезжих (то есть почтовая станция — А. Д.), с которого одна дорога делится на три, место безводное, не произрощающее и былинки, лишенное всех удобств, селение ужасно скучное и тесное. Там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пыток, цепи; а жители — чужеземцы и бродяги. Такова была церковь в моих Сассимах! <...>
     Я брошен здесь, как грязный и негодный горшок. Только враги мои могли бы придумать для меня такую судьбу! <...> Я не увлекся епископским духом, не вооружаюсь вместе с вами, чтобы драться за кур и мулов, как псы дерутся за кинутый кусок!”
     В тот же день Григорий бежал к старику-отцу в Назианз, где помогал ему в управлении епархией до его смерти (375 г.). Тогда он удалился для одинокой жизни в Селевкию Исаврийскую.
     Каппадокийцы были едины в своей тринитарной терминологии: “Три ипостаси в одной сущности”. В Антиохии они, естественно, поддерживали группу Мелетия, однако, как уже отмечалось выше, все послания свт. Василия в Рим о признании Мелетия были отвергнуты.

4.

     Тем временем над Империей нависла смертельная опасность: готы, гонимые гуннами, прорвали границу и наводнили Фракию и Македонию. Валент с армией выступил им навстречу. Преподобный Исаакий Далматинский (память 30 мая — день рождения Петра I) предсказал ему поражение и смерть за гонения на правую веру. Так оно и случилось; в 378 г. в битве под Адрианополем римская армия была разгромлена: 2/3 ее было физически уничтожены. Валент погиб.
     Готы были полудиким воинственным германским народом, организованным, как и все германские племена того времени, по родовому принципу. Они делились на восточное племя — остроготы, или остготы, происходившие из степей между Днестром и Доном, и западное племя — визиготы, или вестготы, обитавшие между Днестром и Дунаем. Другими германскими племенами были вандалы, жившие между Дунаем и Трансильванией (другое вандальское племя — силинги жили в нынешней Силезии, откуда и происходит ее название); лангобарды, жившие в районе нижней Эльбы; бургунды, мигрировавшие с нижнего Дона в регион между Одером и Вислой (их следы находятся и на острове Борнхольм, древний Бургундальхольм в Балтике), — позже они пробились за Рейн; и, наконец, аллеманы и франки (и те и другие — конфедерации разных племен), жившие на границах римской Галлии и постоянно устраивавшие туда набеги. Таковы были крупнейшие германские племена на границе Империи.
     Другими врагами Империи были пикты и скотты на Британских островах, в Шотландии и Ирландии; славяне (или венды), медленно приближающиеся к границам Империи из Полесья и припятских болот; кочевники евразийских степей: индоевропейцы аланы (скифы) и различные урало-алтайские племена, такие, как гунны.
     Но, наверное, самым смертельным врагом Империи была ее восточная соседка, Персидская империя Сасанидов со столицей в Селевкии-Ктесифоне. Это была высокоцивилизованная многонациональная империя с единой государственной религией — зороастризмом и со всемирными амбициями, поэтому война между двумя империями, двумя цивилизациями, двумя мироощущениями, двумя религиями велась не на жизнь, а на смерть.
     Итак, как мы видим, Империя практически со всех сторон была окружена врагами и лишь огромным напряжением сил ей удавалось сдерживать внешнюю угрозу. Это было возможно лишь при наличии внутреннего единства, а именно его Империи нехватало.
     Готы к этому времени уже были обращены в христианство (арианство) Вульфилой (или Ульфилой, 310–81 или 83). Он был каппадокийцем по происхождению, чьи дед и бабка были угнаны в плен готами. Сам он считал себя готом по языку и “по гражданству”, и его имя было германское и означало “волчонок”. Юность он провел заложником в Константинополе и около 341 г. был поставлен Евсевием Никомидийским в епископы готские. Миссия Вульфилы удалась блестяще: он обратил готов в христианство, создал им алфавит (заменивший руны), перевел на готский язык Евангелие и богослужебные книги.
     Обращение готов создало прецедент, и к 400-му году большая часть германских племен уже была арианами.

5.

     После Адрианопольской битвы положение Империи было весьма печальным. Граница была прорвана, варвары беспрепятственно кочевали по имперским территориям, жители отсиживались в городах.
     Чтобы спасти положение, западный император Грациан (сын Валентиниана) призвал на Восток талантливого генерала из Испании Феодосия и даже назначил его своим соправителем-августом.
     Два года (379–80) Феодосий жил в Салониках, копил силы и кнутом и пряником вел с готами дипломатическую игру. В конце концов они стали сознавать, что при всей обширности своих завоеваний не смогут создать свое государство на имперских территориях.
     Феодосий уступил им места поселения в пограничных районах Империи, даровал широкое самоуправление, а вождям — придворные титулы. Он признал за ними статус “федератов”, то есть союзников, и возложил на них некоторые военные и гражданские обязанности.
     Теперь можно было заняться церковными делами. Феодосий, будучи западным человеком, придерживался никейского православия, но сам он “по традиции” оставался некрещеным. В 380 г. он опасно заболел и, опасаясь смерти, крестился. Таким образом, он стал первым (за исключением Юлиана) крещеным императором. Результаты этого сказались сразу. Например, когда в Салониках вспыхнул бунт и Феодосий утопил его в крови, местный епископ Асхолий не впустил императора в церковь. Феодосий в грубой рубахе кающегося стоял в притворе, пока не исполнил всю епитимью.
     В 380 г. сразу после своего крещения Феодосий издал эдикт — манифест о вере. Вот он:
     “К жителям города Константинополя. Желаем, чтобы все народы, какими правит власть нашей милости, следовали той религии, которую божественный апостол Петр передал римлянам (то есть жителям Империи — А. Д.)[1] <...> и исповеданием которой прославляются первосвященник Дамас и Петр, епископ Александрии, муж апостольской святости, чтобы мы все, согласно апостольскому установлению и евангельскому учению, верили в одно Божество Отца и Сына и Святого Духа при равном величии их и благочестивой Троичности.
     Христианам, повинующимся этому закону, повелеваем прилагать к себе имя кафоликов. Прочих же дерзких и безумствующих присуждаем нести бесчестие еретического учения. Собрания их не должны называться церквами. И они сами будут подвергнуты наказаниям не только по божественному осуждению, но и по нашему повелению, принятому по небесному внушению” (Cod. Theodos. XVI, 1, 2).
     Итак, все, кроме никейцев, лишались звания кафоликов и соответствующего положения в Империи. Это было решено еще до созыва предполагающегося всеобщего собора.
     Интересно, что Феодосий, прибывший в столицу с западной ориентацией, считал, что в Антиохии законным епископом является Павлин, но, ознакомившись с ситуацией, увидел, что только Мелетий способен объединить греческих епископов в единую Церковь, и принял его сторону.

6.

     В Константинополе архиепископ Демофил был арианином-омийцем. Но была в городе и небольшая православная группа, пригласившая к себе пастыря, у которого не оказалось паствы — свт. Григория Богослова.
     Он приехал в столицу в конце 379 г. и остановился в доме своих родственников. В этом же доме, в скромной комнате он начал вести богослужения. Эту домовую церковь он назвал Анастасия, ‘воскресение’, в знак воскресения Православия. Внешность свт. Григорий имел самую невзрачную: он был мал ростом, худ, сутул, почти без волос. Но постепенно он пленил избалованных столичным блеском константинопольцев силой своего красноречия. В этой церкви он прочитал свои знаменитые пять “Слов о богословии”, в которых изложены основы учения каппадокийцев о Святой Троице. Народ все более стекался к нему. Официальная церковь реагировала на рост популярности свт. Григория погромами: на Пасху толпа пьяных громил напала на храм свт. Григория и даже убила одного из его ближайших сотрудников. Но православные крепились и ждали защиты от нового императора.
     Константинополь в то время был бурлящим котлом. Вот что пишет свт. Григорий: “Одни, вчера или позавчера оторвавшись от черной работы, вдруг стали профессорами богословия. Другие, кажется, прислуги, не раз битые, сбежавшие от рабьей службы, с важностью философствуют о непостижимом. Все полно этого рода людьми: улицы, рынки, площади, перекрестки. Это — торговцы платьем, денежные менялы, продавцы съестных припасов. Ты спросишь их об оболах, а они философствуют о Рожденном и Нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб, а они отвечают: «Отец больше Сына». Справишься, готова ли баня? Говорят: «Сын произошел из не-сущих». Все это формулы евномианские”.
     Когда Феодосий, наконец, прибыл в столицу, единственным православным епископом там оказался свт. Григорий. Ему были переданы все храмы. Император лично ввел скромного застенчивого Григория в храм св. Софии. Вот как свт. Григорий с долей самоиронии описывает это событие:
     “Храм окружен был воинами, которые в вооружении и большом числе стояли рядами. Туда же, как морской песок и туча, стремился, непрестанно увеличиваясь, весь народ с гневом и стоном на меня с мольбами обращаясь к императору. Улицы, ристалища, площади, даже дома с двумя и тремя этажами наполнены были снизу доверху зрителями — мужчинами, детьми и старцами. Везде суета, рыдания, слезы, вопли, — точное подобие города, взятого приступом <...> А я, доблестный водитель и воевода, едва переводя дыхание, шел посреди войск”.
     Впереди шел сам император. Было пасмурное осеннее утро, но когда вступили в храм, засияло солнце и православные стали аплодировать и криками приветствовать Григория. Он от волнения и бессонной ночи потерял голос и не мог попросить толпу успокоиться, чтобы начать богослужение. За него это должен был сделать другой епископ.
     Конечно, с канонической точки зрения свт. Григорий до его утверждения собором был лишь “временно исполняющим обязанности архиепископа Константинопольского”. Он и становится одним из ведущих организаторов подготовки собора. При этом ему пришлось вступить в борьбу со “староникейской” партией, признававшей единосущие без трех Ипостасей. Каппадокийское богословие для них казалось чересчур компромиссным.
     Лидерами “староникейцев” были Петр Антиохийский и папа римский Дамас. Они признавали только Павлина Антиохийского, в то время как Григорий активно сотрудничал с Мелетием, возглавлявшим “новоникейство”.
     С другой стороны, Александрия начинала ревновать к возрастающему значению Константинополя. Свт. Григорий считался антиохийским кандидатом (из-за поддержки Мелетия), поэтому Петр прислал в столицу своего кандидата, некоего Максима Киника. Он картинно одевался в мантию философа и аскета и носил длинные белокурые волосы, которые по уверению свт. Григория, позднее оказались париком. Доверчивый Григорий вначале встретил Максима как родного, поместил его у себя, поил и кормил.
     Но тут в столицу прибыла группа египетских епископов и тайно рукоположила Максима. Свт. Григорий был возмущен и ошеломлен таким коварством. Позднее он сатирически описывал эту авантюру так: прибыли в столицу епископы-соглядатаи: “Аммом, Апаммон, Арпократ, Стип, Родон, Анубис, Ерманубис — египетские боги в виде обезьян”. Пострижение Максима, носившего, по словам свт. Григория, парик, он называет “состриганием шерсти с собаки”. “У нас в городе был человек женоподобный (очевидно, Максим, по египетскому обычаю, брился. — А. Д.), какое-то египетское привидение, злое до бешенства, пес (то есть киник, — А. Д.), и пес из мелких, уличный прислужник, безголосое зло, китовидное чудовище, красный, черноволосый, курчавый, косматый, Максим не принадлежал уже к числу мужчин. О том изгнании, которому подвергся Максим за срамные дела, он говорил, что потерпел ради Бога. Он был наказан бичами, а мне казался победоносцем”. Не щадит свт. Григорий и александрийского епископа Петра, младшего брата великого Афанасия: “У него было двойное перо, которое без труда писало все, хотя бы одно другому противоречило. На старца наседал Максим, требуя себе престола, который надеялся получить в Константинополе, а в противном случае грозя, что и самого Петра не оставит на престоле”. В конце концов Максим был низложен II Вселенским Собором и бежал. Он нашел себе прибежище в Риме.

7.

     Нужно заметить, что II Вселенский собор вообще проходил без участия представителей римской кафедры. По составу он был чисто восточным. Но проблематика, обсуждаемая на нем, была намного шире, и, следовательно он был признан Вселенским по праву.
     В Соборе участвовало 150 православных епископов. Главные его участники: Мелетий Антиохийский, Григорий Назианзин, Тимофей Александрийский (преемник Петра), Кирилл Иерусалимский, его племянник Геласий Кесарие-Палестинский, Асхолий Фессалоникийский, Григорий Нисский, Амфилохий Иконийский, Диодор Тарсский.
     Собор открылся в мае. Император Феодосий с радостью принял Мелетия, расцеловал его и сказал, что сразу его узнал, так как видел его незадолго до того в чудесном сновидении.
     Собор первым делом низложил Максима и утвердил свт. Григория на константинопольской кафедре. Затем были осуждены: аномеи, ариане, полуариане, или пневматомахи (македониане), савеллиане, маркеллиане и аполлинаристы. Была подтверждена никейская вера и принят расширенный Символ веры, используемый нами и поныне.
     В этот момент скончался Мелетий Антиохийский. Новым председателем по праву епископа града, где проходил собор, стал свт. Григорий. Ради мира Церкви и успокоения Запада он предложил признать Павлина преемником покойного Мелетия. Но узкий фанатик Павлин был страшно непопулярен в Антиохии. Поднялась буря, на бедного свт. Григория нападали со всех сторон. Он пишет: “Трещали, как стая сорок и ожесточились, как рой ос, собравшийся в одну кучу. И степенное собрание старцев вместо того, чтобы уцеломудрить юных, за ними пошло. Как? — подчиниться Западу? Разве не с Востока восходит солнце? Разве не здесь началось христианство? Разве Сын Божий воплотился, учил, страдал и воскрес на Западе, а не на Востоке?” “Да, — соглашался свт. Григорий, — но на Востоке же и убили Христа”.
     А тут еще припомнили правило Никейского собора о недопустимости перемещения епископа с кафедры на кафедру. На практике это правило периодически нарушалось: вспомним того же Евсевия Никомидийского. Когда свт. Григорий услышал о возможности возвращения в Сассим, он тут же заявил, что готов быть Ионой и сложить с себя полномочия для достижения всеобщего мира. Сразу же после этого своего заявления и прощальной речи свт. Григорий уехал в свой Назианз. Позже в письмах он писал, что никогда более даже близко не подойдет к собранию епископов: “Соборы и синоды я приветствую издали, ибо знаю, как они ужасны. Никогда более нога моя не ступит в это собрание журавлей и гусей”.
     Преемником Мелетия в Антиохии был избран его пресвитер Флавиан. На Константинопольский престол избрали человека настолько свободного от принадлежности к каким-либо группировкам, что он даже был некрещеным. Это был видный придворный чиновник Нектарий. Его крестили, а на следующий день хиротонисали в епископы. Под его почетным председательством и закончился собор.
     Собор также принял ряд канонов о церковном устройстве. Собор запретил вмешательство возглавителей одних диоцезов в дела других. Указание это было дано всем областям поименно: Александрийский епископ управляет только Египтом, Антиохийский — только Востоком и т. д. Знаменитый третий канон звучит так: “Константинопольский епископ да имеет преимущество чести по римском епископе, потому что град оный есть новый Рим”. Вообще-то канон этот был принят даже не столько ради борьбы с Римом, сколько ради возвышения Константинополя над Александрией, которая столь нехорошо зарекомендовала себя в случае с Максимом Киником. Однако Рим возмутился из-за этого канона, так как причина римского первенства по чести, указанная в нем, была чисто политической: положение Рима как древней имперской столицы, а не особое апостольское происхождение кафедры.
     Император Феодосий утвердил соборные постановления и издал декрет:
     “Передать тотчас все церкви епископам, исповедующим одно величие и силу Отца, Сына и Святого Духа, одну славу и одну честь; — и тем, которые состоят в общении с Нектарием в Константинопольской Церкви; в Египте с Тимофеем Александрийским; на Востоке с Пелагием Лаодикийским и Диодором Тарсским (по тактическим соображениям нет имен ни Флавиана, ни Павлина); в Асийском диоцезе — с Амфилохием Иконийским и Оптимом Антиохии Писидийской; в диоцезе Понта — Элладием Каппадокийским, Отрием Мелитинским, Григорием Нисским <...> Всех, кто не вступит в общение с названными епископами как явных еретиков изгонят из Церкви”.
     Интересно, что папа Римский в этом списке православных епископов, так сказать “мерил веры”, вообще не упоминается. Рим начал долгую и безуспешную борьбу против третьего канона, против постановления Нектария и против отказа собора признать Павлина Антиохийского. Этот канонический спор между восточными епископами и Римом продолжался еще некоторое время, но догматически собор был принят повсюду. Арианство изжило само себя, оно сохранилось лишь у готов, а в Империи у него не осталось больше сторонников.

Рекомендуемая литература

1. Карташев А. В. Вселенские соборы. Б. м., 1963.

2. Chadwick H. The Early Church. Penguin Books, 1980.

3. Meyendorff J. Imperial Unity and Christian Divisions. N. Y., 1989.

4. Прот. Иоанн Мейендорф. Введение в святоотеческое богословие. N. Y., 1985.

5. Runciman S. The Great Church in Captivity. Cambridge University Press, 1968.

6. Ostrogorsky G. History of the Byzantine State. Rutgers University Press, 1969.

7. Болотов В. В. Лекции по истории древней Церкви. М., 1994.

8. Прот. А. Шмеман. Исторический путь Православия. Paris, 1989.


[1]В русской литературе принято старое название византийцев — ромеи, то есть римляне. — Ред.

 

© А. Л. Дворкин, 1996

 


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА    

СОДЕРЖАНИЕ НОМЕРА 

АРХИВ