ГЛАВНАЯ
СТРАНИЦА

СОДЕРЖАНИЕ
НОМЕРА

АРХИВ



№ 1(4) 1995

Обзор журнала: SOUROZH[1]

Сообщение о яванской Православной церкви

     О. Стефан Хедли руководит франкоязычным приходом Божией Матери Всех скорбящих радостей и св. Женевьевы Московской Патриархии в Париже. Во Франции он занимается научной работой, проводя исследования в области христианской антропологии и специализируясь по Юго-Восточной Азии. Он говорит по-индонезийски и по-явански.

Введение

     Недавнее зарождение православной Церкви в южной части центральной Явы можно понять, только зная степень духовной жажды индонезийцев и направленность их интересов. Индонезия — пятая по величине страна мира, с населением, приближающимся к 200 миллионам. Демографическая ситуация на острове Ява поражает: на территории величиной с Грецию, да еще большей частью занятой вулканами, проживает 90 млн человек, так что плотность населения на яванских равнинах составляет в среднем 2000 человек на 1 кв. км и является самой высокой в мире. И вот здесь, в самой крупной мусульманской стране мира, в 1989 г. возник живой, настоящий православный приход — и без влияния миссионеров. Мы так привыкли к штампам, описывающим миссионерство из-за рубежа, что забываем о том, что исторически большинство религий распространилось не путем “внешнего” обращения, а благодаря врожденному стремлению к духовной полноте, которое толкает людей оставлять свою землю и веру в поисках более чистых форм того, что дума их не удовлетворяло.
     Индонезия — это не Африка или Южная Америка. Тем не менее колониальное прошлое — 350 лет голландского владычества — не прошли для нее бесследно. Ява и другие острова этого обширного архипелага переживают сейчас время постоянного соперничества между верованиями разных этнических групп, которые сосуществуют более или менее мирно. На самой Яве нет преимущественно доминирующей религии, хотя позицию большинства занимают мусульмане. Репутация христианства была скомпрометирована не настолько серьезно, как в других странах, поскольку голландцы ограничивали протестантское и католическое миссионерство, чтобы не вызвать недовольства среди мусульман. Любопытно, что общим результатом этой политики стал для мусульман комплекс некоторой неполноценности или своеобразной ревности к тем немногим христианам, которые после провозглашения независимости достигли высокого положения в армии и правительстве Индонезии.
     Конечно, православные на этом архипелаге — почти сплошь аутсайдеры. Если не принимать во внимание неподтвержденную легенду о существовавшей якобы между VIII и XV столетиями несторианской православной Церкви в Баросе, на Суматре, то можно утверждать, что православия в Индонезии никогда не было. Это придает появлению молодой православной Церкви среди соперников в борьбе за сердца и умы яванцев еще больший интерес, так как этот процесс отражает непосредственные чаяния тех, кто искал веру, которая соответствовала бы их сердечным стремлениям. Открытие Православия небольшой группой индонезийцев напоминает появление первых православных Церквей в шести государствах центральной Африки, где люди также искали выражения христианской веры в еще незнаемом источнике, то есть в истинной апостольской Церкви Святых Отцов.
     Ясно, что поиск веры затронет многих, но всегда будут люди, которые первыми соприкоснулись с верой в Христа, которая живет в православной Церкви. Таких людей нельзя недооценивать, так как Сам Христос — Человек, чья вера в людей лежит в основе любого общения верующих; с другой стороны, не следует называть благочестием исключение всей и всякой социологии религии из описания зарождения новой национальной Церкви в Юго-Восточной Азии. Почему я говорю — национальной? Потому что православные в Суракарте (или Соло) на юге центральной Явы, которых я посетил в мае—июне 1990 г., определенно чувствовали, что их Церковь должна быть индонезийской. Изоляция огромного архипелага и сильное национальное чувство, которое развилось здесь после того как в 1949 г. была завоевана независимость от Голландии, пронизывают все сферы человеческой деятельности. Этим можно объяснить тот факт, что основатель этой православной индонезийской Церкви, отец Даниил Бамбанг Дви Бьянторо, не искал для себя в этой новой Церкви роли “гуру”, — и никто его к этому не побуждал. Он постоянно советуется со всеми активными членами общины, а они постоянно комментируют и иной раз критикуют его поведение самым дружественным и конструктивным образом. И если далее я буду описывать отца Даниила и его поиски православной веры, то не потому, что считаю его личность доминирующим фактором, а просто потому, что исторически он первым встретился с Православием. Затем, в типично яванской манере, он поделился своим знанием, сообщив его сначала небольшому кругу друзей, а потом — их друзьям. Эту православную Церковь на юге центральной Явы делают такой замечательной именно дружеские связи внутри кружка, члены которого постоянно делились друг с другом каждым новым шагом своей веры в течение того долгого времени, когда один из них — о. Даниил — ездил в Корею, а затем на Афон и в Бостон, пока он, наконец, не был посвящен в сан в Питтсбурге весной 1988 г. Однако еще до его возвращения в Индонезию четыре других яванца начали учиться в той же семинарии, где он получил богословское образование. Необходимая для этой учебы поддержка шла из Америки, от Греческой православной Церкви, куда отец Даниил был направлен отцом Сотериосом Трамбасом, настоятелем православной церкви в Сеуле. Великодушная поддержка Греческой православной Церкви Америки тем замечательнее, что она не была связана с Явой или Индонезией, а просто откликнулась на богословскую жажду яванских студентов.
     Конечно, на еще больший риск пошли сами индонезийцы. Они платят высокую цену за свою приверженность православной вере в стране, где никто не имеет представления о том, что такое Православие. На них смотрят с мрачной подозрительностью. Еще больше усугубляет их положение то, что в Индонезии слово ортодоксальный означает “отсталый” и “реакционный” (в России тоже — Ред.), так что если кто-то заявляет, что он ортодокс, то есть православный, то в глазах среднего индонезийца, склонного считать всех христиан “кафирами”, то есть неверными, язычниками, такой человек клеймит себя как отсталого и неразумного консерватора. О Византии и русском христианстве здесь ничего не слыхали. Утешение этих очень молодых православных индонезийцев состоит не в ободряющей дружбе тех немногих, кто осмеливается пускаться по неизведанной дороге новой веры к неизвестной Церкви, а скорее в более основательном чувстве удовлетворения от того, что они нашли и переживают веру, которая для них полностью выражает истину Нового Завета в ответ на яванскую действительность конца XX в. То, что они силятся выразить в молитве, в значительной мере основано на библейском откровении. При литургической полноте православного выражения святоотеческой христологии привлекательность Православия неудивительна, тем более что культурной экологии Юго-Восточной Азии, а в особенности — бывшим мусульманам, присуще понимание того, что ритуализм является не истинной религией, а реминисценцией языческих суеверий. Индонезийцев привлекает тринитарная экзегеза Нового Завета, претворенная в молитвенную жизнь Церкви. Это можно понять как чистую жажду Богообщения, но, как признают они сами, они нуждаются и в ясном, последовательном и четком выражении христианской веры в словах. Словесная последовательность интеллектуальна и философична, и это — не привилегия одной только европейской культурной традиции. Яванцы владеют не только схоластикой; у них есть и собственный подход, связанный с древними космогоническими креационными мифами о творении как “написании мира”. Бог (то есть Аллах, поскольку этот термин не ограничивается рамками ислама) творит, говоря; это — древнейшее яванское воззрение, подкрепляемое в теогониях индуистов и буддистов понятием слова (vak) и, конечно, мусульманским понятием фирмана (= логоса), который творит, когда его произносит Божество. Эти теогонии (в данном случае “написание мира”) проникают друг в друга, а не образуют исторические наслоения. Мусульманская терминология обнаруживается во всех контекстах: в христианском, балийском индуистско-буддистском и в чисто яванских туземных верованиях. Ясно, что христианское откровение логоса легко вписывается в этот ряд. Яванские христиане горячо исповедуют Предвечное Слово Божие, отождествляемое в Евангелии с Мессией, Помазанником, Христом, тем более, что эта вера накладывается на местный культурный фон, включающий идею творения при помощи речи.
     Иностранного наблюдателя больше всего поражает не только богословская глубина этой веры (иман), но и то, как она преломляется в народной религиозной практике. Например, секты, называемые здесь кебатинан, выстраивают свою синкретическую философскую традицию, произвольно включая в нее заимствования из психоанализа, из западной и восточную философии, и вплетает все это в чисто яванскую традиционной интуицию, которая определяет ценности, ведущие к личному спасению. Назовем еще надписи на амулетах с использованием мусульманских молитв, или надписи на теле дьявола в кукольном театре теней, сделанные для того, чтобы изгнать демонов из человека с несчастной судьбой, — все это основано на вере в могущество написанного слова[2]. Упрощая, можно сказать, что в стране мусульманского большинства книга, Божественное слово Бога, записанное раз и навсегда, не нуждается в дополнительной аргументации для того, чтобы ее приняли на веру. Однако слово Божие требует разъяснения, должно быть переработано в молитву ради более совершенного понимания источника Откровения, богословия Нового Завета. Эта необходимость усугубляется явным дефицитом хороших книг о христианстве и общим низким уровнем образования, что не следует путать с неграмотностью или недостатком врожденного интеллектуального любопытства. У яванских христиан вы зачастую найдете гораздо более глубокое понимание веры, чем, скажем, в Британии или во Франции. Здесь реально присутствует жажда богословия, но часто столь же реальные условия выживания в бедной тропической стране еще усугубляют островную изоляцию и сопутствующий ей провинциализм, тем самым усиливая эту жажду, но не указывая направления поисков. В такие моменты и возникает синкретизм, который, говоря языком культурологии, весьма показателен, но, по человеческому разумению, таит в себе опасные противоречия.
     Чтобы понять такую страну, как Индонезия, надо жить в ней. Эти общие вводные замечания, может быть, помогут читателю уяснить движущие мотивы яванцев с их древними культурными традициями в сложный постколониальный период, когда правила сохранения самобытности зачастую в значительной степени нарушаются. Мусульманская нетерпимость — это всегда повод для озабоченности среди христиан. Однако для стороннего наблюдателя, чья жизнь вне опасности, удивительно то, что стремление мусульман укрепить свою веру основано на тех же самых категориях. Не исходя из способных исказить суть агностических посылок молодого яванского Православия, полезно провести социологическое сравнение его и других религий: опоры (алиран), то есть вертикальная межклассовая солидарность, основанная на общности религии, открывает путь среднему классу, терпимость которого играет двойственную роль в отношении тех личных духовных поисков, которые привели к созданию первого индонезийского православного прихода.

Изначальный круг

     Во введении уже указывалось, что недавнее зарождение православной Церкви на Яве не было заслугой какого-либо одного основателя, а скорее стало результатом того доброго приема, который был оказан узким кругом друзей человеку, побывавшему за рубежом, Бамбангу Дви Бьянторо, который вернулся в сане священника, став отцом Даниилом. Конечно, важно рассказать о поездке отца Даниила в Корею, на Афон и в Бостон, но в равной мере важны и те пространные письма, — настоящие богословские трактаты, — которые он посылал домой, на Яву. Они обсуждались и подвергались критике со стороны его знакомых, в особенности из числа участников евангелического семинара в Джокьякарте, где три студента, Маналу, Лазарус и Викаксана (младший брат Бамбанга) проходили подготовку к миссионерской деятельности. Автобиографический набросок, который передал мне отец Даниил, приобретает свое настоящее значение именно на общем фоне духовного познания. Приведем его сжатое изложение.
     “Я родился 27 августа 1956 г. Моя мать была родом из Моджокерто, на востоке Явы. Во время второй мировой войны мой отец скрывался у родителей моей матери, будучи рекрутом от этого района. Тогда и произошла их свадьба. Отец происходил из аристократической семьи центральной Явы, а мать была крестьянкой. Отец оставался в армии и после войны, вплоть до ухода на пенсию. Он не был так привержен исламу, как мать. В семье отца многие принадлежали к кебатинан, то есть к мусульманским сектам. Я воспитывался в семье матери, ходил в деревенскую школу, но учился и в мечети. Я научился читать Коран и посещал школу, где он изучался. Наша деревня находилась в пригороде Моджокерто; отчим работал в автобусном парке.
     Самые ранние религиозные воспоминания связаны у меня с вопросами, которые я задавал Богу, когда родители разошлись. Мне казалось, что только Бог может мне помочь, и то же самое говорил дедушка. Я ревностно совершал шолат (пять дневных молитв) и читал Коран, но при этом ощущал пустоту и не находил Бога, которого искал. Ислам — хорошая религия, но он не находил отклика в моем сердце, когда я посещал ближайший молитвенный дом.
     Имя моего отца было Пуджи Сламет Сетьявардайя, а матери — Лили Асмияти. Общество других детей хотя и повлияло на меня, но гораздо меньше, нежели дедушка и бабушка. Оба они в детстве были очень важны для меня. В нашем доме был Коран и сборники исламских текстов, книги на яванском языке, написанные арабским письмом. Старики не умели читать латинский шрифт. Мне, ребенку, они рассказывали интересные истории, например, о сотворении ангелов, о том, как великий ангел всякий раз, когда ходил купаться на озеро, создавал других ангелов из капель, падавших с его крыльев. Мой дедушка любил вайянг, яванский кукольный театр теней, и по вечерам я ходил смотреть представление с другими ребятами. В том, что я любил, я был первым. Позже я наделал множество картонных кукол для вайянга и устраивал представления для детей. Мне это нравилось. В другом я отставал. Испытывая ностальгию о прошлом, я часто совершал паломничества к могилам известных людей, посещал расположенные невдалеке в Тровулане руины эпохи Маджапахита, яванского королевства XV в.. Не знаю, рассказы ли на меня так действовали, но я ощущал там эффект присутствия. В каждый день очищения в конце рамадана — месяца поста — дедушка обычно брал меня в большую мечеть в Моджокерто. В шесть лет я начал учить Коран.
     Каждый год в школе я получал первую премию, которая вручалась на торжественной церемонии. Того, кто шел вторым, всегда целовали родители, а я не жил с родителями и всегда был один, никого со мной не было. Родители моей матери были неграмотными (могли читать только арабское письмо), но родители отца — совсем другое дело: они умели говорить по-голландски! Но отец уезжал на Суматру, хотя потом он вернулся в Джомпонг (восточная Ява, недалеко от Моджокерто). На востоке Явы люди более открытые, не такие чопорные, как на центральной Яве, откуда был родом мой отец и его семья. Я очень гордился своим происхождением и тем, что знал своих предков. Семья моей матери не могла этим похвастаться, что породило во мне конфликт социальных ценностей.
     Я должен был окончить школу в 18 лет. Когда мне было шестнадцать... расскажу, как начались мои встречи с христианами. Дедушка обычно говорил мне, что христианство — ложная религия. Так учат мусульман и по сей день. И мне, еще ребенку, дедушка рассказывал, что когда человек крестится, священник дает ему что-то, что называется вода христиан, но я не понимал, что это такое. Ее наливают в бутылку, берут домой, брызгают на пищу или пьют. И если не-христианин что-либо из этого съест или выпьет, он будет вовлечен в христианство волшебством воды. Я боялся этого. Мой дедушка хотел также отвадить меня от общения с христианами. Он говорил мне, что если христианин умрет, то не будет принят матерью-землей, потому что он кафир, язычник. Вот почему христианам так трудно умирать. Их надо сначала удушить, потом распять, и только потом хоронить. Я был запуган и не понимал, как это можно быть христианином. Впоследствии улем, то есть мусульманский руководитель, сказал, что Христос не был распят. Все эти обычные мусульманские доводы привели к тому, что я вырос в ненависти к христианам, не понимая, кто и что они такое. Мне они казались чрезвычайно чуждыми.
     Затем однажды, в первый год моего пребывания в старших классах школы, я встретил мужа моей бывшей учительницы, тоже учителя. Я не знал, что они оба стали членами Восточно-яванской протестантской церкви. Он пришел ко мне. Зная, что ребенком я был очень религиозен, он хотел поделиться со мной своей новой верой и начал рассказывать об Иисусе Христе. Я стал спорить с ним, а он сказал, что Бог только в образе Человека мог с нами общаться, иначе у Него не было бы никакой точки соприкосновения с человечеством. Я ответил ему так: веришь ли ты, что Бог един? Я — верю, и если Бог един, а становится человеком, то небеса пусты. Кто же правил миром эти тридцать с лишком лет? Нет, это не так! — Бог един, но Он имеет в Себе три лица, — Отец, Сын и Святой Дух. — Это что такое? — спросил я его. — Это уже трое! — Позволь объяснить тебе, — сказал он. — Я учитель, но я и отец и муж. — Да, но передо мной сейчас только учитель, — возразил я. — Вы не можете быть тремя... Конечно, он использовал не подлинно православное объяснение, а прибег к аргументу савеллиан[3]. Я сказал ему, что относительно меня он не может быть мужем, отцом и учителем, так что этот аргумент не подходит, и Иисус Христос не мог быть в одно время Отцом и Сыном; Ему надо было быть либо Тем, либо Другим. И вот на это учитель, г-н Котамси, ответить не мог, а я сказал ему: г-н Котамси, вот почему явился пророк, — потому что вы, христиане, исказили религию пророка Исы (то есть Иисуса). Вы из одного Бога сделали двух богов, и человеческое существо стало у вас Богом. Раньше, чем за вами закроется дверь, вернитесь к исламу, а если не так, то на это в Коране сказано: “ваша религия для вас, а моя — для меня”. Я не хочу верить в то, во что верите вы. — И с этим я его выпроводил. Я был горд тем, что смог победить христианина на его же территории; это укрепило мою веру в ислам. И больше я о христианстве не вспоминал. Этот случай подтвердил, что все, что говорил мой дедушка и что рассказывал мне улем, было верно, а христиане заблуждаются.
     Однажды, несколько месяцев спустя (а я больше не встречал г-на Котамси), я совершал вечернюю молитву, когда вдруг увидел какое-то свечение. Я держал на коленях Коран. И свет был так ярок! Я увидел существо из света, и оно выглядело как человек. Он был очень красив, возрастом примерно как я сейчас, около тридцати четырех. Волосы у него были вроде каштановые. На нем было белое одеяние. Он не был похож на яванца. На его груди был какой-то свет, и я не мог говорить, не мог рта раскрыть, не понимал, что со мной. Я его не слышал, но чувствовал. Он заговорил со мной по-явански: если хочешь быть спасен, следуй за Мной. Я не мог ответить, разве что мысленно, потому что губы мои не шевелились: кто Ты? — Я — Иисус. И постепенно свет растаял: сначала уменьшился, затем исчез совершенно. Я не знаю, сколько это продолжалось, может быть, несколько минут. Но еще долгое время я не мог говорить. Я боялся, что меня сочтут сумасшедшим, старался сохранить спокойствие, и долгое время был очень смущен, а потом начал думать: кто это такой, Иисус Христос? Не есть ли это тот же Человек, о Котором мне рассказывал г-н Котамси? Почему это случилось со мной, когда я молился по-мусульмански? Ведь я читал Коран!
     Когда Он явился во второй раз, я снова ничего не говорил; это было мгновение, подобное вспышке. И только третий случай действительно убедил меня. На этот раз я не видел никаких призраков. Я читал Коран, третью суру, аят 45[4]. Я читал его сотни раз, и ничего не происходило, но в тот вечер, в то время как я читал аят: “Вот, сказали ангелы: “О, Мариам! Вот Бог радует тебя вестью о слове от Него, имя которого Мессия Иисус, сын Мариам, славном в ближнем и последнем мире и из приближенных”[5]... Что поистине поразило меня, так это то, что Иисус Христос был назван “Словом от Бога”, Словом от Него Самого. Что есть слово? Слово — это мои слова. Мое слово, конечно, едино со мной, оно происходит от моего размышления. Так я начал думать о себе. Если это так, то слово рождается из моего рта, когда оно уже есть у меня в уме, так что по аналогии я могу сказать, что мой ум забеременел словом, а рот рождает его в форме звука. И если это так, то Иисус Христос есть Слово Бога и должен быть внутри Самого Бога, хотя Он и отличен от Него. Мое слово может быть названо сыном моего разума, рожденным ртом. Если Иисус Христос — Слово Бога, Он может быть назван Сыном Бога.
     Так я рассуждал сам с собой. А как быть с Духом? Да, во мне есть дух, без духа я не мог бы жить. Тогда Рух Кудс[6] есть дух Бога таким же образом, как дух во мне — мой дух. Он отличен, но составляет одно. Значит, христиане правы! Это было для меня большим откровением. Я заплакал от счастья. Это было, как будто мне открылась тайна. Так вот почему уже так давно я молюсь по пять раз в день! Я никогда не знал Бога, потому что не знал Его Слова. Общаться с другими людьми я могу только при помощи слов; люди понимают меня через слова, которые я произношу. Если Слово — это Иисус Христос, я должен верить в Него, чтобы знать Бога более близко, лично. В конце концов в тот вечер я решил побольше узнать о христианстве. На это ушло три месяца. Единственный христианин, которого я знал, был г-н Котамси, и я пошел к нему. Он удивился, увидав меня после того, как я прогнал его. Я рассказал ему, что со мной случилось, думая, что он мне не поверит. Но он был счастлив; он сказал мне, что в Моджокерто есть церковь. Это яванская церковь (Восточно-яванская протестантская церковь), не голландская. Это стало для меня первым опытом: я вошел в церковь.
     Когда дедушка узнал, что я вошел в церковь, он очень рассердился. И бабушка тоже. Я боялся ходить домой. Я молился и постился, прося помощи у Бога (заметьте, что так поступают в минуту опасности все яванцы). Я так боялся дедушки! Однажды я набрался духу и пошел домой. Дед окликнул меня. Я думал, что он сердится, и был готов спорить. Но он ничего не сказал. Я пришел с занятий, мы сели рядом. Он спросил: Почему ты стал христианином? — Я не стал им, — ответил я. — Зачем тогда ты ходил в церковь? Пойдешь ли ты снова в мечеть? — Нет! — Ты не христианин и не собираешься больше ходить в мечеть? Что ты хочешь этим сказать? — Я все еще мусульманин! — Как же так? — Дедушка, скажи мне, что означает быть мусульманином? Что значит это слово? — “Подчиненный”. — Если таково значение этого слова, то теперь, после того, как Иисус Христос умер за мои грехи, так что я уже не должен зарабатывать себе спасение своими собственными добрыми делами, я должен подчиниться Богу за смерть и жертву, принесенную за меня, за мои грехи. Вот почему я “подчиненный”, но не Мохаммеду, а Христу. Я все еще “подчиненный”, совершенно подчиненный. — Он был удивлен: кто сказал тебе все это? — Никто... — мне было не по себе: всего несколько дней, как я христианин, и уже вовлечен в спор. Вспоминая об этом, я думаю, как все это было удивительно”.
     После окончания школы Бамбанг три года путешествовал и преподавал Библию на Яве, Суматре и других островах. Он избрал служение апостола. Будучи свободным евангелистом, он выказал педагогический талант, прекрасное знание Библии, но чувствовал, что отсутствие настоящего богословского образования ему мешает. На некоторое время участие в протестантском харизматическом движении дало ему ощущение, что он достиг большей глубины, но постепенно он осознал, что в Индонезии нужно дать серьезный ответ на притязания многих церквей на истину. В Соло (Суракарта, центральная Ява) он основал харизматическую молитвенную группу под названием “Силоам”, члены которой разделяли многие его увлечения, если не все. На протяжении всех его последовательных поисков апостольской церкви они сохраняли с ним связь, — с этим молодым человеком, который уже устал от того, что был самоучкой, и всерьез жаждал источника семитской христианской традиции, воплощенной для него в христианстве Среднего Востока. Почему яванское христианство должно быть таким кальвинистским, или, наоборот, таким пятидесятническим и харизматическим? Объединенная сила протестантского и мусульманского предубеждения была достаточно велика для того, чтоб он никогда не воспринимал яванскую католическую церковь как достойный объект познания.
     В конце концов, Бамбанг поехал в Корею в международную студенческую семинарию. Она испытывала большое влияние своих спонсоров, американских пресвитериан, и значительной по размеру церкви Кореи (40% населения Южной Кореи — христиане). По контрасту с Индонезией, где церковь посещает всего 3% населения, это давало новые ощущения. Оказавшись в Сеуле без денег и без достаточного знания английского языка, Бамбанг не представлял себе, как он попадет в семинарию, где требовалось и то, и другое.
     Каким-то чудом, после того, как он провел без пищи и без сна целую неделю, Бамбанг был спасен совершенно незнакомым человеком, который понял, насколько ему трудно. И снова он пустился в неизведанное, зная только, что хочет найти Бога вне своих собственных горизонтов, и таким образом сумел порвать с ограниченностью провинциальных представлений о христианской вере. Когда он вернется на Яву спустя годы, он будет знать, что и за рубежом оковы провинциализма могут затруднять общение между христианами разных рас. У Индонезии нет монополии на провинциализм, и уж во всяком случае она имеет то достоинство, что подозревает его в себе.
     Поступив в эту межконфессиональную семинарию (Азиатский Центр богословских исследований и миссионерства), Бамбанг засел за изучение английского языка и за чтение. Вскоре он понял, что существуют важные различия между учением отцов Церкви и пресвитерианским богословием, а также между латинской римо-католической и греческой святоотеческой богословской традицией. Изучая Евсевия, он впервые понял, как палестинская Церковь стала греческой, а читая св. Иоанна Дамаскина, почувствовал, что наконец-то ясно осознал, чего же ищут яванские христиане. В одном книжном магазине в Сеуле он нашел книгу епископа Каллиста “Православная церковь”[7]. Эта книга побудила его задуматься о той основанной русскими церкви с куполом-луковкой (корейцы называли ее “больше-головой), которая находилась через улицу, напротив студенческого общежития. Приход окормлял тогда (и окормляет сейчас) о. Сотериос Трамбас. С помощью английского и корейского языков (которые Бамбанг тогда изучал), о. Сотериос постепенно разъяснил все недоразумения, таившиеся в сердце и уме молодого яванца. В 1982 г. он начал изучать греческий и древнееврейский, а в 1983 г. окончил семинарию. По совету о. Сотериоса он написал письмо греческому епископу Новой Зеландии (который должен окормлять всех православных в Индонезии) с изложением тех причин, по которым его привлекла православная Церковь. Среди них на первом месте в письме фигурировало то, что Бамбанг называл “совпадениями” между православием и Явой — экклезиология, посты, использование молитвы Иисусовой, которую он сравнивал с использованием мусульманами молитвенных четок, мистическая цель соединения с Богом. Наконец, 6 сентября 1983 г. о. Сотериос принял в лоно православной Церкви первого яванца.
     Хотя к тому времени Бамбанг был готов ехать домой, ему было рекомендовано побывать сначала в Греции, ибо о. Сотериос опасался, что евангелическое прошлое возобладает, как только он вернется на Яву. Так что новокрещенный Даниил отправился в Афины, где шесть месяцев изучал греческий язык. Затем он отправился в монастырь Симона Петра на Афоне, где провел полгода, после чего, выбрав свободное время, написал на двухстах пятидесяти страницах письмо своим друзьям на Яве о вере Никейского Собора, где изложил свое понимание богословия Троицы. Написанное по-явански, это письмо послужило основой рукописи, которая в настоящее время готовится к публикации в Индонезии под названием “Что и Как Православной Веры”. Контакты Бамбанга с греками оказались не такими открытыми, как он на то надеялся. На него часто нападали, забывая о том, что он был один-единственный православный в Индонезии. В Афинах он был дружески принят общиной коптских студентов, которые быстро поняли его исламское прошлое и те проблемы, которые оно порождало. Приходская жизнь в Греции его в основном разочаровала, но он чувствовал, что монашеская молитва очищает ум. “Триады” св. Григория Паламы нашли отклик в его душе, так же, как и “Против ересей” св. Иринея Лионского. Диалектика большей части сирийской и греческой патристики сродни диалектике исламского богословия, в котором принято спорить с читателем или слушателем, чтобы убедить его.
     С теми деньгами, которые он заработал в Корее, вещая по радио на Индонезию, Бамбанг мог прожить в Греции еще год. Он написал еще много длинных писем в Индонезию, в особенности к Манулу, Батаку-семинаристу из Йоджья, и перевел литургию свт. Иоанна Златоуста на индонезийский язык. Постоянной проблемой было вхождение в жизнь греческой церкви. Этот яванец с изысканными манерами и несколько китайской внешностью не так легко осваивался в Греции. Для многих греков, в конце концов, вставал вопрос: где эта Ява. Нелегко быть десять лет за границей и обнаружить, что твои братья и сестры по православной Церкви не могут тепло принять тебя только потому, что не понимают, откуда ты родом. Тем не менее, строй православной литургии и других церковных служб теперь стал выражать для этого новообращенного то, что раньше привлекало его в догматическом богословии.
     О. Сотериос помог Бамбангу вступить в контакт с митрополитом Силой, архиепископом греческой диоцезы в Нью-Джерси (США). В 1984 г. он прибыл в Бостон для обучения в семинарии Святого Креста. Многие из тех, кого он встретил в Америке, с подозрением относились к его намерениям. Идея расового и экономического превосходства Америки заставляла их думать, что Бамбанг приехал лишь для того, чтобы осесть и наслаждаться красотами американской жизни; они и представить себе не могли, как он жестоко тоскует в разлуке с родной яванской культурой; ведь на их карте мира не нашлось места для 90 миллионов яванцев! Бамбанг обрел утешение, переводя в одиночестве традиционным яванским стихом стихи из церковных молитв и отправляя все больше писем на родном языке первой группе катехуменов в Индонезии, — дальние странствия не лишили его широкого круга друзей.
     В Бостоне Бамбанг опять засел за чтение, на этот раз догматики и патристики, и, несмотря на его неважный английский, профессора семинарии научились уважать этого иностранного студента. Его пригласили проповедовать на библейские темы в греческие приходы епархии Питтсбурга, епископ которой, владыка Максим, стал его покровителем и наставником. Именно владыка Максим помог четверым яванцам поступить в семинарию Святого Креста (причем все расходы взяла на себя греческая архиепископия) еще до того, как сам Даниил вернулся в Индонезию. Его письма на Яву принесли свои плоды особенно среди его родственников и друзей по семинарии в Йоджье. Окончив семинарию Святого Креста, Бамбанг поступил в университет штата Огайо на отделение антропологии, чтобы получить степень магистра, но времени на это у него не хватило. Однако во время своего пребывания в Соединенных Штатах он, помимо магистерского диплома по богословию в семинарии Святого Креста, успел написать докторскую диссертацию по богословию для баптистской семинарии в Вифании (Алабама) на тему “Исламский монотеизм и христианская христология”. Основной тезис, развиваемый в диссертации: существование “вечной книги” (то есть Корана) рядом с Богом подорвало исламский монотеизм, и вследствие этого христианский монотеизм — более чистая форма того богословия, которое Мохаммед, как он думал, очищал от еретических влияний. Совершенно очевидно, что доктор Бамбанг готовил себя к вхождению в мир конкурирующих индонезийских религиозных организаций. Даже ученые степени, приобретенные им за рубежом, должны были помочь ему выступать за веру неизвестной на родине Церкви, — веру, которую он собирался разделить с кругом своих друзей, подвергавшихся за десять лет его отсутствия все более сильному влиянию пятидесятников, поскольку эта секта в восьмидесятых годах доминировала в индонезийском протестантизме.

Свящ. Стефан Хедли (Sourozh, № 43, 1991)

Перевод с английского В. Кузнецовой



[1]Продолжение. Начало см. “Альфа и Омега” № 3, 1994.

[2]Надписи на амулетах с арабскими (и псевдоарабскими, искусно имитирующими арабскую вязь) текстами встречаются и в Дагестане, и в Африке; есть свидетельства того, как африканцы просили русских моряков сделать им надпись на амулетах кириллицей, — непонятным и, следовательно, магическим в их глазах письмом. — Ред.

[3]Савеллианство (по имени пресвитера Савеллия) — ересь IV в., утверждавшая, что единая ипостась Божества последовательно проявляется в мировой истории в виде трех энергий: как Отец—Творец, Сын—Спаситель и Святой Дух Животворящий, раздающий дары благодати. Осуждена II Вселенским Собором 381 г. — Ред.

[4]Сура — глава Корана, аят — стих. — Ред.

[5]Цит. по изданию: Коран. Пер. И. Ю. Крачковского. Изд. 2-е. М., 1986, с изменением орфографии собственных имен. — Ред.

[6]Рух Кудс (арабск.) — то же, что евр. Руах Кадош, “Святой Дух”. — Ред.

[7]Bishop Kallistos Ware. “The Orthodox Church”. Эта книга, написанная настоятелем православной церкви в Англии (Вселенский Патриархат) епископом Каллистом Диоклийским, пользуется широкой известностью во всем мире. — Ред.

 

© Перевод. В. А. Кузнецова, 1995

 


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА    

СОДЕРЖАНИЕ НОМЕРА 

АРХИВ