ГЛАВНАЯ 
СТРАНИЦА 

СОДЕРЖАНИЕ 
НОМЕРА

АРХИВ



№ 3 / 1994

“МНЕ РАНЕНОСТЬ КАК ПРАВЕДНОСТЬ ДАНА...”
Послесловие к “Шести стихотворениям” Анастасии Байздренко

     Стихи, представленные читателю, ценны для меня неожиданным и прекрасным соединением таких внешне взаимно отталкивающихся душевных настроений, как благоговейное молитвенное взирание на путь и жертву Христа и затаенная личная боль, просящая только об исцелении. Казалось бы, как можно смотреть одновременно ввысь и вниз, в Бездну Света и в бездну страдания?!
     Впрочем, если мои слова о личной боли, присутствующей в этих стихах, могут показаться читателю необоснованными, я предлагаю обратиться к текстам.
     Господь входит в Иерусалим, ученики “осанной” прославляют своего Божественного Учителя. Но один голос ломается и, как бы забывая о торжестве и предугадывая трагичность момента, молит Господа о чем-то своем, скрытом, удивительно важном, в тоне почти житейском и как будто неуместном. Молит, как ученик, выходящий к доске: “Господи, пронеси...” И пение, и запах серебряной вербы — уже только фон для этой произнесенной шепотом молитвы. А о чем она? Как это ни удивительно, но молитва эта и предваряет молитву в Гефсимании, и одновременно относится к вещам, сугубо важным для поэтессы здесь и сейчас, но глубоко личным.
     В следующих стихах поэтесса забывает, когда и где она живет. Она спутница Господа и свидетель Его Страданий. Ощущение страшной достоверности возникает у нас при чтении строк:

     ...неужто правда,— к погребенью
     я приготовила Тебя?..

     Боль потери любимого Господа, недоумение и страх ученицы соединяются в сердце с его собственной затаенной болью, и уже непонятно, почему льются слезы и отчего такая рана?
     А рана, раненость — Божий дар лирической героине, талант, “прирост” с которого потребует Господин. И чем может заплатить верный раб, получивший такой горький и великий дар, как не взысканием Господа, как не жаждой высшего бытия!
     Молитвенное следование Христу и проживание собственной боли нераздельно слились в стихах Анастасии Байздренко и породили поэзию, которая и есть — как это прекрасно показал С. С. Аверинцев в эссе “Горе, полное до дна”[1] — “зрячее” приятие боли; приятие, основанное на дерзновенном обращении к Богу. Последнее же возможно лишь для человека, живущего в Церкви. Ведь, по словам того же С. С. Аверинцева, только “христианство дало теплящейся радости страданья окончательный, последний смысл, какого не могло бы дать ничто другое”[2]
     Поэзия эта — абсолютно женская — несет в себе память о весенних играх на лесной опушке, о журчании мартовских ручьев, о ветре, который подарил ей свою напевность. Поэтесса прекрасно владеет редким даром лирического перевоплощения, который подкреплен христианским опытом, дающим ей возможность реального приобщения к “животворящей жертве Владычней” и Его Воскресению.
     Сейчас мы видим Жертву и Воскресение сквозь туман своей ранености; отсюда путаница и потенциальная возможность мены строчных и прописных букв в местоимениях, отсюда смутность переживаний — отчего такая рана? — и кто этот Лазарь, к которому идет Господь, не сама ли поэтесса, ждущая исцеления, ждущая властного слова, чтобы встать и идти к Свету? Тогда же — мы увидим Его лицом к Лицу. И залог этого то, что ночь бессонная временной жизни — преддверие и потому предвестие Анастасии (Anastasia)[3] и вечного бытия.

А. Журавлев
22 октября 1994


[1]С. Аверинцев. Горе, полное до дна. // О. Седакова. Стихи. М., 1994.

[2]Там же, с. 358.

[3]Напомню тем читателям, кто недостаточно знаком с греческим языком, что Анастасия значит Воскресшая.

 

© А. С. Журавлев, 1994

 


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА    

СОДЕРЖАНИЕ НОМЕРА 

АРХИВ